← Назад к обзору

любил только тебя

Слёзы на шёлке и шёпот вечности

Их мир пах озоном после грозы, терпкой краской из студии Тэхёна и дорогим кондиционером для белья с ароматом белого мускуса. Это была тишина, доведенная до абсолюта, — не гнетущая, а обволакивающая, как самый мягкий кашемир. В огромном особняке, превращенном в технологичную крепость, не было ни единого постороннего звука. Только стук их сердец, шелест страниц, когда Чонгук читал, прислонившись к плечу Тэхёна, тихий гул серверов где-то в подвале да редкий, почти бесшумный шорох робота-уборщика, которого Чонгук всё ещё подозревал в шпионаже и излишнем внимании к ботинкам Тэхёна.

Они обрели свой извращенный, идеальный рай. Утро начиналось не с будильника, а с поцелуев. Тэхен просыпался первым, как хищник, которому нужно убедиться, что его сокровище всё ещё рядом, в его владениях. Он подолгу смотрел на спящего Чонгука, на ресницы, отбрасывающие тень на щеки, на приоткрытые губы, и в его груди поднималась волна такой первобытной, собственнической нежности, что перехватывало дыхание. Он был готов убить за эту картину. Он был готов уничтожить мир, чтобы эта картина никогда не менялась.

После завтрака, приготовленного автоматической кухней по заранее заданному меню, их пути расходились на несколько часов. Тэхен уходил в свою студию — огромное пространство с панорамной стеной, выходящей в сад камней. Там, среди запахов глины, гипса и скипидара, он превращал свою одержимость в камень и металл. Его скульптуры становились всё более мрачными, более сложными. Профессора из университета, которым он иногда отправлял фотографии своих работ, приходили в ужас и восторг одновременно, говоря о «готической экспрессии» и «фрейдистских мотивах». Они не понимали главного: Тэхен не творил. Он просто лепил свою душу. И в центре каждой его работы, даже самой абстрактной, незримо присутствовал Чонгук — то в изгибе металла, повторяющем линию его бедра, то в трещине на камне, напоминающей о шрамах на их отношениях, то в яростном, отчаянном порыве фигуры, рвущейся к свету.

Чонгук же проводил это время в танцевальном зале. Там, перед зеркальной стеной, он избавлялся от демонов. Танец был его языком, его молитвой, его исповедью. Он двигался с грацией и силой, которые казались невозможными. В каждом движении была его история: вот дерзкий вызов избалованного принца, вот отчаяние брошенного любовника, вот нежность и покорность того, кто нашел своего единственного хозяина. Он танцевал для Тэхёна, даже когда того не было рядом. Он знал, что камеры в зале транслируют изображение прямо на небольшой экран в студии Тэхена. И мысль о том, что любимые глаза следят за каждым его движением, заставляла его отдаваться танцу полностью, без остатка.

Они были двумя солнцами на одной орбите, идеально сбалансированными в своем безумии. Их любовь, прошедшая через предательство, боль и унижение, закалилась, превратившись в нечто иное. Это была не просто страсть. Это была зависимость. Тотальная, всепоглощающая, пугающая в своей силе. Они дышали друг другом. Внешний мир перестал для них существовать. Чимин и Юнги были единственными, кому дозволялось изредка нарушать их уединение, и то лишь после долгой серии сообщений и согласований. Они были посланниками из той, другой, реальной жизни, которая казалась теперь далекой и неважной.

Всё рухнуло в один дождливый осенний вечер.

Они сидели в библиотеке — комнате, обшитой темным деревом, с огромным камином, в котором система имитации огня создавала уютные, пляшущие блики. За окном стеной лил дождь, барабаня по стеклу. Чонгук, свернувшись калачиком в ногах Тэхёна, разбирал старые фотоальбомы, которые Тэхен привез из родительского дома после смерти отца. Он делал это редко, словно боясь прикоснуться к прошлому, в котором его, Чонгука, еще не было.

— Смотри, какой ты тут смешной, — хихикнул Чонгук, показывая на фотографию. Маленький Тэхен, лет пяти, в нелепом костюмчике и с серьезным, не по-детски нахмуренным лицом стоял рядом с огромной собакой.

Тэхен улыбнулся, проводя рукой по волосам Чонгука.

— Это был мой единственный друг. До тебя.

Чонгук перелистнул страницу. Вот Тэхен-подросток, уже тогда красивый до дрожи, с тем же колючим, отстраненным взглядом. А вот его родители. Красивая, строгая омега-мать и властный альфа-отец. Они смотрели с фотографии с холодным достоинством.

— Они похожи на тебя, — тихо сказал Чонгук. — Такие же… неприступные.

Он листал дальше. Свадебные фото. Фото с каких-то приемов. И вдруг он замер. На одной из фотографий мать Тэхена, еще молодая, сидела в кресле-качалке, и на ее коленях лежал крошечный сверток. Она смотрела на него с такой безграничной, всепоглощающей нежностью, что у Чонгука на мгновение перехватило дыхание. В ее строгом лице не осталось и следа холодности. Только любовь. Чистая, абсолютная любовь к своему ребенку. К маленькому Тэхену.

Именно в этот момент в идеально отлаженном механизме их рая что-то щелкнуло и сломалось.

В голову Чонгука, как игла, вонзилась мысль. Простая, естественная для любой любящей пары. И абсолютно невозможная для них.

Ребенок.

Их ребенок. С глазами Тэхёна и его, Чонгука, улыбкой. Маленькое существо, которое было бы плотью от их плоти, доказательством их любви, отлитым не в камне, а в живой, теплой крови. Существо, которое он мог бы держать на руках так же, как мать Тэхена держала его. Которому он мог бы отдать всю ту нежность, что переполняла его до краев. Которое стало бы центром их вселенной, их общим смыслом, их продолжением.

Он представил это так ярко, так отчетливо: Тэхен, склонившийся над колыбелью, его суровое лицо смягчается той редкой, драгоценной улыбкой. Он представил крошечные пальчики, сжимающие его палец. Представил детский смех, разносящийся по гулким комнатам их огромного дома, наполняя его жизнью.

А потом реальность ударила его, как кулаком под дых.

Это было невозможно. Научно. Биологически. Бесповоротно. Два омеги. Их союз, каким бы крепким и всепоглощающим он ни был, был стерилен. Бесплоден. Он мог дать Тэхену свою любовь, свою преданность, свое тело, свою душу. Но он никогда не сможет дать ему наследника. Продолжение.

Он был бракованным. Их пара была бракованной. Их идеальный, выстроенный с таким трудом мир оказался лишь красивой декорацией, за которой скрывалась уродливая правда об их неполноценности.

Он медленно закрыл альбом. Руки его дрожали.

— Что такое? — спросил Тэхен, почувствовав его напряжение.

Чонгук не ответил. Он молча встал, положил альбом на стол и вышел из библиотеки. Тэхен нахмурился, но решил дать ему время. В последнее время Чонгук стал тише, но его эмоции по-прежнему были похожи на минное поле.

Тэхен нашел его через час. Он не отзывался, и встревоженный Тэхен обошел весь дом. Он нашел его в их спальне.

Комната была погружена в полумрак, лишь холодный свет луны, пробившийся сквозь тучи, освещал огромное пространство. Чонгук лежал на кровати, на их стороне, на безупречно белых шелковых простынях, свернувшись в позу эмбриона. Его плечи мелко подрагивали. Он плакал.

Тэхен замер на пороге. Его первой реакцией была ярость. Кто? Кто посмел обидеть его мальчика? Робот-уборщик? Дрон-доставщик? Он был готов разорвать на части любого, кто заставил Чонгука плакать.

Он бесшумно подошел к кровати и сел на край.

— Чонгук-а, — позвал он шепотом. — Что случилось? Тебе приснился плохой сон?

Чонгук вздрогнул и медленно повернулся к нему. Его лицо было мокрым от слёз, глаза красными и опухшими. Он выглядел таким разбитым, таким несчастным, что у Тэхена защемило сердце.

— Расскажи мне, — Тэхен лег рядом, притягивая его к себе. — Кто тебя обидел? Я уничтожу его.

И тут Чонгук зарыдал в голос. Отчаянно, горько, как ребенок, у которого отняли самое дорогое.

— Никто, — всхлипывал он, вцепившись в рубашку Тэхена. — Никто… Это я… Я…

— Что ты? Что случилось?

Чонгук поднял на него полный боли взгляд.

— Я не могу, — прошептал он, и в этом шепоте было столько отчаяния, что Тэхен похолодел. — Я никогда не смогу, Тэхен.

— Что не сможешь? Малыш, я не понимаю.

— Подарить тебе ребенка, — выдохнул Чонгук, и это слово, произнесенное вслух, прозвучало как приговор. — Я никогда не смогу родить тебе ребенка. Мы… мы пустые. Наш дом — это просто красивая коробка. В нем никогда не будет детского смеха. Ты построил для меня рай, а я… я не могу сделать его живым. Я не могу дать тебе семью. Настоящую семью.

Тэхен замер, оглушенный. Ребенок. Он никогда не думал об этом. Не позволял себе думать. Его мир был настолько сфокусирован на Чонгуке, на его защите, на обладании им, что в нем просто не было места для кого-то третьего. Но сейчас, услышав это из уст Чонгука, увидев его боль, он почувствовал фантомную пустоту там, где могло бы быть что-то еще. Он вдруг понял, что они вдвоем, запершись в своей крепости, достигли потолка своего счастья. И над этим потолком было небо, в которое им никогда не взлететь.

Он почувствовал ту же боль, что и Чонгук. Тупую, ноющую боль от осознания собственного бессилия. Он мог купить остров, мог свергнуть правительство, мог заставить весь мир вращаться вокруг них. Но он не мог изменить законы природы. Он не мог дать Чонгуку то, чего тот сейчас так отчаянно желал.

Но он мог сделать другое. Он мог забрать его боль.

— Посмотри на меня, — сказал Тэхен твердо, но нежно. Он взял лицо Чонгука в свои ладони, заставляя смотреть ему в глаза. — Посмотри на меня, Чонгук.

Он дождался, пока заплаканные глаза сфокусируются на нем.

— Ты — моя семья, — произнес он медленно, чеканя каждое слово. — Ты. Не кто-то гипотетический, кто мог бы родиться. А ты. Живой, теплый, невыносимый, ревнивый, самый прекрасный человек во вселенной. Ты — мой дом. Ты — мой воздух. Ты — мой смысл.

— Но я…

— Молчи, — Тэхен прижал палец к его губам. — Ты думаешь, мне нужен кто-то еще, когда у меня есть ты? Ты думаешь, я променяю нашу тишину, наши ночи, наши разговоры, нашу сумасшедшую любовь на пеленки и бессонные ночи? Ты думаешь, я хочу делить тебя еще с кем-то? Даже с нашим собственным ребенком?

Он говорил это, и сам верил в каждое свое слово. Потому что это была правда. Его любовь к Чонгуку была эгоистичной, собственнической. Он не хотел делить его ни с кем.

— Ты — мой ребенок, — продолжал Тэхен, и его голос стал глуше, интимнее. — Мой капризный, избалованный, любимый ребенок, о котором я забочусь. И ты — мой господин, которому я служу. Ты — мое начало и мой конец. Ты — всё. Нам не нужен кто-то третий, чтобы доказать нашу любовь. Наша любовь доказывает сама себя каждым вздохом, каждым прикосновением.

Он начал целовать его. Нежно, осторожно, слизывая соленые слезы с его щек, с губ, с ресниц. Он целовал его так, словно пытался влить в него свою уверенность, свою силу, свою любовь.

— Ты не пустой, — шептал он в перерывах между поцелуями. — Ты переполнен любовью. Моей любовью. Разве этого недостаточно?

— Я боюсь, — прошептал Чонгук, когда его рыдания немного утихли. — Я боюсь, что однажды ты проснешься и поймешь, что тебе этого мало. Что ты захочешь… нормальную жизнь. С наследником. И ты уйдешь.

— Уйду? — Тэхен горько усмехнулся. Он приподнялся на локте и посмотрел на Чонгука сверху вниз. В его глазах полыхнул знакомый темный огонь. — Глупый мальчик. Ты всё еще не понял? От меня не уходят. И я не ухожу. Я приковал тебя к себе цепями, которые нельзя разорвать. И ты сделал со мной то же самое. Даже если бы ты захотел уйти, я бы нашел тебя на краю света и вернул обратно. Даже если бы мне пришлось сломать тебе крылья, чтобы ты больше никогда не пытался улететь. Мы — это навсегда. В болезни и в здравии, в богатстве и в бедности, в раю и в аду. Вместе. До самого конца. И даже после него.

Он накрыл его своим телом, и их объятия стали жаркими, отчаянными. Это была не просто страсть. Это было утверждение. Они доказывали друг другу и самим себе, что их двоих достаточно. Что их тела, их души, сливаясь воедино, создают свою собственную вселенную, в которой нет места для печали и сожалений. Они любили друг друга с яростью и нежностью, с отчаянием и надеждой. Каждое движение, каждый стон, каждый поцелуй были клятвой. Клятвой в том, что они есть друг у друга. И этого больше, чем достаточно.

Позже, когда они лежали в темноте, обессиленные и умиротворенные, Чонгук тихо спросил:

— Тэхен-а?

— Ммм?

— А ты… ты никогда не жалел? Что у нас так?

Тэхен долго молчал. Потом он перевернулся на бок и притянул Чонгука к себе, утыкаясь носом в его макушку.

— Я жалею только об одном, — сказал он глухо. — О том, что не встретил тебя раньше. О тех годах, что я прожил без тебя. Всё остальное… не имеет значения.

Чонгук закрыл глаза, и по его щеке снова скатилась слеза. Но это была уже не слеза горя. Это была слеза облегчения. Слёзы на шёлке. Дорогие, чистые, как бриллианты.

Они засыпали, и Тэхен думал. Он не мог дать Чонгуку живого ребенка. Но он был творцом. Он создавал вечность из камня и металла. И он мог дать ему нечто другое.

На следующее утро, когда Чонгук еще спал, Тэхен ушел в свою студию. Он не притронулся ни к глине, ни к металлу. Он взял огромный лист ватмана и угольный карандаш. И он начал рисовать.

Он рисовал их. Не портрет. Он рисовал символ. Две фигуры, сплетенные воедино так туго, что невозможно было понять, где кончается одна и начинается другая. Они были похожи на древнее дерево с двумя стволами, выросшими из одного корня. Их ветви-руки тянулись к небу, а их лица были обращены друг к другу. В их позах была и борьба, и страсть, и абсолютная гармония. Это было воплощение их любви — разрушительной и созидательной одновременно.

Когда Чонгук проснулся и, не найдя Тэхена рядом, пришел в студию, он застал его стоящим перед этим огромным эскизом.

— Что это? — спросил он тихо, подходя ближе.

— Это мы, — ответил Тэхен, не оборачиваясь. — Это будет моя лучшая работа. Я высеку ее из цельного куска черного мрамора. Она будет стоять в центре нашего сада. Она переживет нас. Она переживет этот дом. Она будет стоять сотни, тысячи лет. И все, кто ее увидят, будут знать, что когда-то на этой земле жили два человека, чья любовь была сильнее законов природы и самого времени.

Он повернулся к Чонгуку. Его глаза горели идеей.

— Я не могу дать тебе живого ребенка, который проживет сто лет, — сказал он. — Но я могу подарить нам вечность. Я могу сделать так, чтобы наша история никогда не закончилась. Это будет наш ребенок, Чонгук. Наше бессмертное дитя из камня и мрака. Наш шёпот вечности.

Чонгук смотрел на эскиз, на переплетенные фигуры, полные боли и любви. Он смотрел на Тэхена, на его горящие глаза, на его лицо, озаренное гениальной, безумной идеей.

И он понял.

Им не нужен был ребенок, чтобы стать семьей. Они уже были ею. Им не нужно было продолжение в ком-то другом. Их продолжением было их искусство, их боль, их сумасшедшая, выстраданная любовь.

Он подошел к Тэхену и коснулся его руки, перепачканной углем.

— Он будет прекрасен, — прошептал Чонгук, глядя на эскиз.

— Он будет нами, — поправил Тэхен и поцеловал его в висок.

Дождь за окном кончился. Солнце пробилось сквозь тучи, и его лучи упали на эскиз, освещая две сплетенные фигуры. Они больше не казались мрачными. Они казались величественными. Как памятник любви, которая была слишком велика для этого мира, и потому создала свой собственный. Мир, где не было ничего, кроме них двоих. И вечности, которую они высекут своими собственными руками.