← Назад к обзору

любил только тебя

Фарфоровый бог и его тень

Прошло восемь месяцев. Восемь месяцев с того дня, как в их стерильном, выверенном до миллиметра раю появилась картонная коробка с самым непредсказуемым содержимым во вселенной. Имя «Джувон» так и осталось красивой идеей, родившейся в пылу эмоций. Когда все юридические формальности, которые Тэхён решил с пугающей скоростью и эффективностью, были улажены, Чонгук, баюкая спящего младенца, тихо сказал: — Давай назовем его Сокджин. Ким Сокджин.

Тэхён, подписывавший очередной чек на астрономическую сумму для адвоката, лишь кивнул. Ему было всё равно. Джувон, Сокджин, Аполлон — это был всего лишь набор звуков. Главное, что этот набор звуков заставлял Чонгука улыбаться той самой, тихой, лучистой улыбкой, которую Тэхён не мог купить ни за какие деньги.

Их жизнь изменилась кардинально. Хаос, которого так боялся Тэхён, был быстро и безжалостно упорядочен. Детская комната, смежная с их спальней, стала произведением искусства в стиле хай-тек-минимализма. Белые стены, мебель из экологически чистого канадского клена, кроватка с автоматическим укачиванием и встроенным датчиком плача, который транслировал колыбельные в исполнении Венского филармонического оркестра. Воздух в комнате проходил пятиступенчатую фильтрацию, а температура и влажность поддерживались с точностью до десятой доли градуса. Это была не детская. Это была лаборатория по выращиванию идеального человека. Проект Ким Тэхёна.

Но для Чонгука это был алтарь. Он проводил здесь почти всё своё время. Его танцевальный зал пылился. Его дорогие наряды висели в гардеробной, забытые и ненужные. Теперь его униформой были мягкие кашемировые костюмы, в которых было удобно держать Сокджина на руках. Весь его мир, вся его вселенная, некогда вращавшаяся вокруг Тэхёна, теперь сжалась до размеров этой белой комнаты и маленького существа, которое пахло молоком и безграничным доверием.

Он был счастлив. По-настоящему, оглушительно счастлив. Он купал Сокджина в ванночке с лепестками ромашки, которые заказывал из экологически чистого региона. Он кормил его самой дорогой органической смесью из Швейцарии. Он часами лежал рядом с ним, просто глядя, как вздымается его крошечная грудная клетка, как подрагивают во сне ресницы. Он нашел свой смысл. Он стал матерью.

И в этом новом, наполненном до краев счастье была лишь одна трещина. Тонкая, почти невидимая, но от этого еще более болезненная.

Тэхён.

Тэхён был идеальным отцом. На бумаге. Он обеспечил Сокджина всем, о чем только можно было мечтать. Он открыл на его имя трастовый фонд, который к совершеннолетию превратит мальчика в одного из самых богатых людей Кореи. Он нанял по видеосвязи лучших педиатров мира для консультаций. Он лично утверждал состав каждой смеси и график прививок. Он был архитектором его будущего, его богом-демиургом.

Но он никогда не прикасался к нему.

За все восемь месяцев Тэхён ни разу не взял Сокджина на руки. Он заходил в детскую, как инспектор. Окидывал взглядом идеальный порядок, проверял показатели на мониторах, спрашивал у Чонгука, всё ли в порядке. Он смотрел на Сокджина, лежащего в своей кроватке, так же, как смотрел на свои скульптуры в студии. Как на объект. Интересный, сложный, ценный. Но неодушевленный.

Сначала Чонгук не обращал на это внимания, слишком поглощенный новыми заботами. Потом он решил, что Тэхён просто боится. Боится навредить, уронить, сделать что-то не так. Он пытался его вовлечь.

— Тэхён-а, подержи его, пожалуйста, — попросил он однажды, когда ему нужно было приготовить бутылочку. — Всего минутку.

Тэхён, стоявший в дверях, посмотрел на свои руки, перепачканные глиной после работы в студии. — Я грязный, — коротко ответил он. — Положи его в кроватку. Она покачает.

Чонгук промолчал и послушно положил Сокджина в умную кроватку, которая тут же плавно задвигалась.

В другой раз Сокджин, которому исполнилось три месяца, впервые осознанно улыбнулся. Он лежал на развивающем коврике, и Чонгук строил ему рожицы, а тот вдруг широко, беззубо улыбнулся в ответ. Чонгук чуть не заплакал от восторга. Он схватил малыша на руки и побежал в студию к Тэхёну.

— Смотри! Смотри, он улыбается! — задыхаясь от счастья, выпалил он, поднося Сокджина к Тэхёну.

Тэхён оторвался от работы над огромной глыбой черного мрамора. Он посмотрел на улыбающегося младенца, потом на Чонгука.

— Это просто рефлекс, — спокойно сказал он. — Мышцы лица сокращаются. Это еще не осознанная реакция.

И он вернулся к своей работе, оставив Чонгука стоять посреди студии с застывшей на лице улыбкой и комом в горле. Он ушел, унося на руках своего ребенка, и ему казалось, что холод от мраморной глыбы проник ему под кожу.

Трещина росла.

Чонгук начал замечать детали. Тэхён никогда не называл Сокджина по имени. Он говорил «ребенок», «мальчик» или просто «он». Когда Чонгук показывал ему смешные видео с Сокджином, Тэхён смотрел с вежливым интересом, но его глаза оставались холодными. Он не умилялся, не смеялся. Он анализировал. «Хорошо развита моторика», «Кажется, у него будет твой разрез глаз».

Он относился к Сокджину как к самому успешному и дорогому своему проекту. Проекту, который был запущен исключительно для того, чтобы обеспечить эмоциональную стабильность главного актива — Чонгука.

И однажды ночью Чонгук понял, в чем дело. Он лежал в кровати и смотрел на спящего Тэхёна. Его идеальное, высеченное словно из камня лицо было расслаблено, но даже во сне от него веяло силой и отчужденностью. И Чонгук понял. Тэхён не ревновал его к Сокджину. Нет, его собственническая натура была слишком уверена в своей безграничной власти над Чонгуком. Всё было хуже.

Для Тэхёна Сокджин был не ребенком. Он был живым воплощением неполноценности Чонгука. Напоминанием о том, чего Чонгук никогда не смог бы ему дать. Он был доказательством того, что их идеальный союз имел изъян. Тэхён принял этот изъян, он встроил его в их жизнь, окружил роскошью и заботой. Но он не мог его полюбить. Не мог полюбить то, что появилось в их мире из-за слабости, из-за невозможности, из-за чужой ошибки. Сокджин был не их продолжением. Он был заплаткой на их порванном полотне вечности.

От этой мысли Чонгуку стало холодно. Он тихо встал и пошел в детскую. Сокджин спал в своей кроватке, тихо посапывая. Его личико было таким безмятежным. Он был идеальным. Он был светом. И этот свет не мог пробиться сквозь тень, которую отбрасывал Тэхён.

Чонгук сел в кресло-качалку и заплакал. Тихо, беззвучно, чтобы не разбудить ни своего ребенка, ни своего монстра. Он плакал от обиды за Сокджина, который не заслужил такого холодного безразличия. И он плакал от страха. Страха, что однажды Тэхён посмотрит на него, Чонгука, и увидит не любимого человека, а просто красивую, но бракованную вещь, к которой пришлось докупить костыль в виде чужого ребенка.

Конфликт зрел несколько недель и взорвался, как всегда, неожиданно. Сокджин заболел. Обычная простуда, температура, насморк. Педиатр по видеосвязи из Женевы заверил, что ничего страшного, такое бывает, и прописал детские капли. Но для Чонгука это был конец света. Он не спал две ночи, нося хнычущего, горячего малыша на руках, проверяя температуру каждые полчаса. Он осунулся, под глазами залегли тени.

Тэхён наблюдал за этим с холодным неодобрением. — Ты слишком паникуешь, — сказал он на третий день. — Это ослабляет твою нервную систему. Система мониторинга показывает, что его состояние стабильно. Положи его и иди поспи.

— Он хочет на ручки! — огрызнулся Чонгук, качая малыша. — Ему плохо, и он хочет к маме! Твоя система мониторинга не может дать ему тепла!

— Эмоциональная привязанность не снижает температуру, — отрезал Тэхён. — А вот твое нервное состояние передается ему и мешает выздоравливать.

Это было последней каплей. Ночью, когда Тэхён вошел в детскую, чтобы, как обычно, проверить показатели очистителя воздуха, Чонгук, сидевший в кресле с уснувшим наконец Сокджином на руках, поднял на него тяжелый, воспаленный взгляд.

— Уходи, — сказал он тихо.

— Что? — Тэхён не понял.

— Уходи отсюда, — повторил Чонгук, и в его голосе зазвенела сталь. — Не смей здесь находиться. Это не твоя территория.

Тэхён нахмурился. Он не привык, чтобы ему приказывали в его собственном доме. — Чонгук, ты устал. Ты не соображаешь, что говоришь.

— О нет, я всё соображаю! — Чонгук медленно, очень осторожно, переложил спящего Сокджина в кроватку и встал. Он подошел к Тэхёну вплотную, глядя ему прямо в глаза. От него пахло детским лекарством и усталостью. — Я наконец всё понял. Ты ненавидишь его, да?

— Не говори глупостей, — лицо Тэхёна осталось непроницаемым.

— Ненавидишь! — уже громче сказал Чонгук. — Потому что он живой! Он не кусок мрамора, который можно обтесать, как тебе хочется! Он теплый, он плачет, он болеет, он пахнет! Он настоящий! А ты не выносишь ничего настоящего, если это не подчиняется тебе на сто процентов!

— Я обеспечил ему лучшее будущее, о котором только можно мечтать. Это ты называешь ненавистью?

— Ты купил его! — выкрикнул Чонгук, и слёзы брызнули из его глаз. — Ты купил ему будущее, ты купил ему здоровье, ты купил ему гражданство! Ты решил проблему! Как ты решаешь все проблемы — деньгами и властью! Ты принес мне в дом новую игрушку, чтобы я заткнулся и перестал плакать о своей неполноценности! Ты смотришь на него и видишь не ребенка, а чек, который ты оплатил!

Он бил по самым больным точкам, но Тэхён даже не дрогнул. Лишь его глаза потемнели.

— Я дал тебе то, что ты хотел, — произнес он ледяным тоном. — Ты умолял меня, ты рыдал, ты говорил, что это знак. Я пошел против всех своих принципов, я впустил в наш мир хаос, я потратил месяцы и миллионы, чтобы этот… ребенок, — он выделил это слово, — стал твоим легально. И теперь ты обвиняешь меня в этом?

— Я не просил тебя относиться к нему как к вещи! — Чонгук перешел на срывающийся шепот. — Я просил тебя стать его отцом! А ты… ты даже имени его не произносишь! Ты ни разу не прикоснулся к нему! Ты боишься испачкаться? Или ты боишься, что если ты прикоснешься к нему, то признаешь, что он существует? Что он — часть нашей жизни?

— Он — часть твоей жизни, — поправил Тэхён. — Я принял это. Я создал для этого все условия. Что еще тебе нужно? Чтобы я менял ему подгузники и пел колыбельные? Это не моя функция. Моя функция — защищать и обеспечивать. И я с ней справляюсь.

— Мне не нужен твой фонд! Ему не нужны твои деньги! — Чонгук в отчаянии вцепился в его рубашку. — Ему нужен отец! Мне нужен партнер, а не спонсор! Я боюсь, Тэхён… Я так боюсь…

— Чего ты боишься? — спросил он уже мягче, видя его отчаяние.

— Я боюсь, что ты смотришь на него и видишь не ребенка, а мою ошибку. Мою слабость. Что ты смотришь на меня и видишь сломанную вещь, которую пришлось чинить с помощью костыля. И что однажды ты решишь, что проще выбросить и вещь, и костыль.

Вот оно. Его главный страх, высказанный вслух. Тэхён молчал. Он смотрел на Чонгука, на его заплаканное, искаженное болью лицо. И он понял, что его стратегия провалилась. Он думал, что, взяв на себя всю материальную и юридическую сторону, он освободит Чонгука для чистого, незамутненного счастья материнства. Он думал, что его отстраненность — это высшая форма заботы, защита их мира от лишних, сентиментальных эмоций. Он был неправ.

Он не ненавидел Сокджина. Он просто его не видел. Для него ребенок был функцией. Инструментом. Гарантией счастья Чонгука. А твое счастье, Чонгук, — это единственное, что имеет значение. Но он не мог сказать этого вслух. Чонгук бы не понял. Он бы счел это еще одним оскорблением.

Нужно было действовать.

Тэхён мягко отцепил его руки от своей рубашки. Он молча обошел его и подошел к кроватке. Сокджин спал, его дыхание выровнялось. Температура спала. Он был таким крошечным в этой огромной, технологичной кровати. Фарфоровый бог в своем стеклянном храме.

Тэхён смотрел на него долго. Несколько минут. Чонгук за его спиной затаил дыхание.

А потом Тэхён сделал то, чего не делал ни разу за восемь месяцев. Он медленно, с какой-то даже опаской, опустил руки в кроватку. Его движения были неуверенными, неловкими. Он не знал, как правильно. Он подсунул одну руку под крошечную спинку, другую — под голову. И он поднял его.

Спящий Сокджин был легким, почти невесомым. И теплым. Невероятно теплым. Этот живой жар проникал сквозь тонкую ткань пижамки, сквозь рубашку Тэхёна, прямо к коже. Тэхён замер, держа ребенка на вытянутых руках, словно это была бомба с часовым механизмом. Он был в ужасе. Не от ребенка. От своих ощущений. Это было странно. Неприятно. И в то же время… интригующе.

Чонгук, стоявший сзади, закрыл рот рукой, чтобы не издать ни звука.

Тэхён медленно, очень медленно, прижал сверток к своей груди. Так, как это делал Чонгук. Голова Сокджина удобно устроилась на его плече. Он почувствовал его слабое, сонное дыхание на своей шее. И он почувствовал его запах. Не запах дорогих смесей или детской косметики. А просто запах. Теплый, молочный, немного сладковатый. Запах жизни.

Он стоял так, не двигаясь, несколько минут. Его огромное, сильное тело, привыкшее к тяжести камня и металла, казалось, не знало, как обращаться с этой хрупкой, невесомой ношей. Он не качал его. Он не шептал ему нежных слов. Он просто держал. И слушал. Слушал его дыхание. Слушал биение его крошечного сердца. Слушал тишину в своей собственной душе, в которой вдруг появился этот новый, тихий звук.

— Он… — начал Тэхён, и его голос прозвучал хрипло. Он прочистил горло. — Он очень легкий.

Чонгук медленно подошел и встал рядом. Он не решался прикоснуться ни к одному из них, боясь разрушить этот хрупкий, невозможный момент.

— Он скоро наберет вес, — прошептал Чонгук.

Тэхён молчал. Он смотрел куда-то в стену, поверх головы Чонгука. Его лицо было по-прежнему серьезным, сосредоточенным. Он изучал. Анализировал. Пытался понять и каталогизировать эти новые ощущения.

— Я не ненавижу его, Чонгук, — сказал он наконец, так же тихо. — Я не знаю, как. Я не умею. Всё, что я умею, — это любить тебя. Так сильно, что это похоже на болезнь. Всё остальное… для меня не существует. Я смотрел на него и видел не ребенка. Я видел твою мечту. И я боялся, что если я прикоснусь к ней, я ее сломаю. Или испачкаю.

Он впервые говорил так открыто о своей уязвимости.

— Ты не сломаешь, — прошептал Чонгук, и в его голосе снова появились слёзы, но теперь это были слёзы облегчения. — Он крепкий. Он твой сын.

Тэхён криво усмехнулся. — Я постараюсь, — сказал он. — Я не обещаю, что стану отцом года. Я не буду умиляться и сюсюкать. Это не я. Но я постараюсь… видеть его.

Он осторожно, словно боясь разбить драгоценную вазу, передал Сокджина обратно Чонгуку. Чонгук принял его, и их руки на мгновение встретились. Рука Тэхёна была холодной, рука Чонгука — горячей.

— Иди спать, — сказал Тэхён уже своим обычным, властным тоном. — Ты выглядишь ужасно. Я посижу с ним.

Чонгук удивленно моргнул. — Ты?

— Да, я. Поставь кресло сюда, к кроватке. И покажи, как включается ночник. И если он заплачет… что делать?

Чонгук смотрел на него несколько секунд, а потом рассмеялся. Тихо, но так счастливо. Он быстро показал Тэхёну, где ночник, куда положить бутылочку с водой и какая колыбельная у Сокджина любимая.

Тэхён сел в кресло, которое Чонгук придвинул к самой кроватке. Он выглядел в нем нелепо — огромный, темный хищник, охраняющий крошечную колыбель.

Чонгук ушел, бросив на него последний, полный любви и надежды взгляд.

Тэхён остался один. В тишине. В белой комнате, пахнущей молоком и лекарствами. Он не смотрел на ребенка. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Они всё еще хранили фантомное ощущение тепла и невесомости.

Он не знал, сможет ли он полюбить этого мальчика. Возможно, нет. Его сердце было слишком деформировано, слишком полно одержимостью Чонгуком, чтобы в нем нашлось место для кого-то еще. Но сегодня он понял одну важную вещь. Этот ребенок был не просто заплаткой. Он был мостом. Мостом к той части души Чонгука, куда самому Тэхёну не было доступа. И чтобы полностью владеть Чонгуком, ему нужно было контролировать и этот мост.

Он наклонился над кроваткой. Сокджин спал, раскинув ручки. Он был красивым. Идеальные черты лица, длинные ресницы. Фарфоровый бог. Его бог. И он, Тэхён, был его тенью. Темной, всемогущей тенью, которая давала ему жизнь и защиту, оставаясь невидимой.

Он протянул руку и очень осторожно, кончиком одного пальца, коснулся щеки ребенка. Кожа была нежной, как шелк.

— Он пахнет тобой, — прошептал Тэхён в пустоту.

И в этом было всё. Вся его правда. Вся его искалеченная, эгоистичная, безграничная любовь. Он учился видеть ребенка. Но видел он в нем по-прежнему лишь отражение Чонгука. И, возможно, для начала этого было достаточно.