любил только тебя
Империя двух королей
***
Мир сузился до размеров детской. Он пах молочной смесью, дорогим тальком с экстрактом эдельвейса и тишиной. Огромный, гулкий особняк, который Тэхён строил как памятник своей власти и любви, теперь вращался вокруг новой, крошечной оси по имени Ким Сокджин. Его тихий вздох был важнее биржевых сводок, его плач — громче любого приказа.
Чонгук расцвел в этом новом мире, как редкий, ядовитый цветок, который наконец-то получил достаточно влаги. Его капризы не исчезли — они мутировали, переродились в нечто более грозное и абсолютное: материнскую одержимость. Он больше не требовал для себя лимитированную сумку. Он требовал для Сокджина очиститель воздуха с ионами серебра, который производили только в Японии под заказ. Он не закатывал истерику из-за того, что Тэхён задержался в офисе. Он впадал в панику, если температура в детской отклонялась на полградуса от идеальных двадцати двух.
Бывший «золотой мальчик» университета, который жил ради восхищенных взглядов, теперь ходил по дому в мягких кашемировых костюмах без единого украшения, потому что «Сокджин может поцарапаться». Его мир, некогда состоявший из вспышек камер, запаха шампанского и власти над чужими сердцами, теперь пах ромашковым чаем и был наполнен звуками колыбельных. Он был безгранично, пугающе счастлив.
Тэхён, архитектор этого нового мира, наблюдал за ним со стороны, как божество, взирающее на свое творение. Он принял Сокджина. Он дал ему свое имя, свое состояние, свое будущее. Он построил для него идеальную, стерильную крепость. Он стал его тенью, его невидимым защитником. После той ночи, когда он впервые взял ребенка на руки, лед тронулся, но не растаял. Он мог постоять у кроватки, мог коснуться пальцем крошечной ручки. Но он по-прежнему не видел в нем сына. Он видел в нем самый сложный и самый важный проект своей жизни: «Счастье Чонгука». И пока проект работал, Тэхён был доволен.
Гармония, хрупкая, как крыло бабочки, была нарушена электронным письмом.
— Что это? — спросил Чонгук, заглядывая через плечо Тэхёна, который сидел с ноутбуком в гостиной. На руках у Чонгука мирно спал Сокджин.
— Приглашение, — коротко ответил Тэхён. — Музей современного искусства. Они организуют выставку моих последних работ. Торжественное открытие через две недели.
Чонгук замер. Выставка Тэхёна. Это было событие. После ухода из университета Тэхён стал почти затворником, а его скульптуры — легендой, которую видели лишь немногие избранные. Это был его триумф. Его выход из тени.
— Ты… ты пойдешь? — спросил Чонгук, хотя уже знал ответ.
— Мы пойдем, — поправил Тэхён, поворачиваясь к нему. В его глазах был тот самый хищный блеск, который Чонгук так любил и которого в последнее время ему так не хватало. — Ты будешь рядом со мной. В том синем бархатном костюме. И в бриллиантах, которые я подарил тебе на нашу годовщину. Весь мир должен увидеть, кому принадлежит мое вдохновение.
Чонгук почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Старые инстинкты, жажда блеска и обожания, на мгновение проснулись. Быть рядом с Тэхёном в момент его славы, ловить на себе завистливые и восхищенные взгляды… Он соскучился по этому.
— А как же… — он опустил взгляд на спящего Сокджина.
— С ним посидит Юнги, — отрезал Тэхён. — Или Чимин. Или оба. Это всего на несколько часов. Это мой вечер, Чонгук. И я хочу, чтобы ты был на нем моей королевой, а не наседкой.
Чонгук кивнул, но внутри уже зародилось беспокойство. Оставить Сокджина? На несколько часов? С кем-то, кто не знает, что он любит, когда ему чешут за правым ушком, и что его любимая колыбельная — та, которую Чонгук напевает сам, а не та, что играет из динамиков?
— Хорошо, — сказал он. Но сам уже знал, что это будет не так просто.
***
Подготовка к выставке превратилась в тихую войну. Войну двух эгоизмов: эгоизма творца и эгоизма матери.
Тэхён хотел видеть рядом с собой блистательного, свободного Чонгука, произведение искусства, которое дополнит его скульптуры. Чонгук же думал только о Сокджине.
— Я не могу его оставить, — заявил он за неделю до мероприятия.
— Что значит «не можешь»? — Тэхён оторвался от телефонного разговора с куратором выставки.
— Он будет плакать. Он не уснет без меня. Он привык к моим рукам. Мы возьмем его с собой.
Тэхён посмотрел на него так, будто тот предложил принести на выставку живого тигра. — С собой? Ребенка? На светское мероприятие, где будет пресса, сотни людей и алкоголь? Ты в своем уме?
— Он будет в коляске! — горячо возразил Чонгук. — Мы купим самую лучшую, самую закрытую коляску. Я надену на него специальные звуконепроницаемые наушники для младенцев. Он будет спать и ничего не услышит. Но я буду знать, что он рядом. Я буду спокойна.
— Ты будешь не спокойна, а отвлекаться каждые пять минут! — в голосе Тэхёна зазвучал металл. — Чонгук, это не обсуждается. Это мой вечер.
— А он — мой сын! — парировал Чонгук. — И его комфорт важнее твоего вечера!
Они смотрели друг на друга несколько секунд. Два короля в своей империи, столкнувшиеся из-за наследника.
Тэхён сдался первым. Он понял, что спорить бесполезно. Проще было контролировать хаос рядом с собой, чем оставить его дома и получить в итоге нервного, дерганого Чонгука, который будет звонить каждые три минуты.
— Хорошо, — процедил он. — Как скажешь. Но если он издаст хоть один звук, мы немедленно уезжаем.
Чонгук победно улыбнулся. Началась лихорадочная подготовка. Тэхён выбирал себе костюм от Тома Форда. Чонгук заказывал из Германии коляску, больше похожую на бронекапсулу, и миниатюрный смокинг для восьмимесячного младенца.
За день до выставки к ним приехали Юнги и Чимин — посмотреть на финальные приготовления и попытаться отговорить от безумной затеи.
— Вы серьезно? — Юнги окинул взглядом футуристическую коляску, которая стоила как подержанный автомобиль. — Вы тащите ребенка на светскую тусовку? Тэхён, я думал, у тебя инстинкт самосохранения развит лучше.
— Это было его условие, — кивнул Тэхён в сторону Чонгука, который как раз примерял на Сокджина крошечную бабочку.
— Он выглядит как маленький мафиози, — умилился Чимин. — Такой серьезный.
Сокджин и вправду был серьезен. Он смотрел на бабочку с недоумением, а потом попытался засунуть ее в рот.
— Нет, нет, Сокджин-и, это не едят! — Чонгук мягко убрал его руку. Он повернулся к гостям. — Разве он не прекрасен? Все будут в восторге!
— Все будут в шоке, — поправил Юнги. — И будут шептаться у вас за спиной.
— Пусть, — Тэхён пожал плечами. — Я давно привык, что за моей спиной шепчутся. Главное, чтобы в лицо боялись говорить.
Чимин с тревогой посмотрел на них. — Чонгук-а, может, и правда лучше оставить его с нами? Мы справимся.
— Нет, — отрезал Чонгук, прижимая к себе Сокджина. — Он должен быть со мной. Всегда.
Юнги тяжело вздохнул и посмотрел на Тэхёна. — Ты создал монстра, — сказал он тихо, чтобы слышал только Тэхён. — Сначала одного, теперь второго.
— Я знаю, — так же тихо ответил Тэхён, глядя, как Чонгук поправляет волосы Сокджину. — Но это мои монстры. И моя империя.
***
Вечер открытия был триумфом Тэхёна. Огромный зал музея, залитый холодным белым светом, был полон. Критики, коллекционеры, знаменитости, бизнесмены — весь свет Сеула собрался, чтобы увидеть работы таинственного гения Ким Тэхёна. Скульптуры, расставленные по залу, производили гнетущее и завораживающее впечатление. Искаженные фигуры из черного металла, рвущиеся из камня лица, абстрактные композиции, полные боли и первобытной ярости. Это был мир Тэхёна, его душа, вывернутая наизнанку.
Их появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Тэхён, в безупречном черном костюме, выглядел как бог подземного царства, вышедший к смертным. Рядом с ним шел Чонгук. Он был ослепителен. Синий бархат костюма подчеркивал его стройную фигуру, а бриллиантовое колье на шее горело холодным огнем. Он улыбался своей самой чарующей улыбкой, но одной рукой он толкал перед собой коляску.
Толпа расступилась, как море перед Моисеем. По залу пронесся шепот. Все знали о затворничестве пары, ходили слухи о том, что они усыновили ребенка, но увидеть это воочию было шоком.
Сокджин, к счастью, спал в своей бронекапсуле, в специальных наушниках, и не подозревал о произведенном фуроре.
— Ты доволен? — прошептал Тэхён, когда они остановились в центре зала. — Все взгляды прикованы к нам.
— Я доволен, — улыбнулся Чонгук, чувствуя, как по венам снова бежит забытый адреналин власти и обожания.
Первый час прошел идеально. Тэхён принимал поздравления, сдержанно кивая на восторги критиков. Чонгук, стоя рядом, играл роль идеальной музы, изредка заглядывая в коляску и проверяя, всё ли в порядке. Они были силой. Единым, несокрушимым целым.
Проблема пришла оттуда, откуда не ждали. Один из коллекционеров, пожилой и тугоухий господин, подошел к коляске и, не обращая внимания на знаки Чонгука, громко воскликнул: — О, так вот он, наследник империи Ким! Можно взглянуть?
Не дожидаясь ответа, он наклонился и приподнял полог коляски.
Резкий свет. Громкий голос. Этого было достаточно. Тишину зала разорвал пронзительный, требовательный детский плач.
Это был не просто плач. Это был боевой клич. Клич маленького тирана, чей мир был грубо нарушен.
Чонгук мгновенно забыл обо всем. О выставке, о гостях, о Тэхёне. Он отпихнул коллекционера и бросился к коляске. — Тише, тише, мой хороший, — зашептал он, доставая ребенка. — Всё хорошо, мама здесь.
Сокджин не унимался. Он кричал так, словно его резали. Его маленькое личико побагровело, кулачки сжались.
Все взгляды в зале обратились на них. Восторженный шепот сменился недоуменным гулом. Идеальная картина дала трещину. В стерильный мир высокого искусства ворвалась грубая, неприглядная реальность.
Тэхён стоял в двух шагах от них, и его лицо превратилось в ледяную маску. Его триумф был разрушен. Его идеальная симфония была прервана фальшивой, режущей слух нотой. Люди смотрели не на его скульптуры, полные метафизической боли. Они смотрели на обычного, кричащего младенца.
— Успокой его, — процедил Тэхён сквозь зубы.
— Я пытаюсь! — огрызнулся Чонгук, качая Сокджина. — Ему страшно! Здесь слишком шумно и светло!
Он пытался дать ему соску, бутылочку с водой — ничего не помогало. Сокджин надрывался от крика, и этот звук эхом разносился по огромному залу, отражаясь от мраморных стен.
К ним подошли Юнги и Чимин. — Мы же говорили, — вздохнул Юнги.
— Дай его мне, — Чимин протянул руки. — Может, у меня получится.
— Нет! — Чонгук прижал Сокджина к себе еще крепче, как волчица, защищающая детеныша. — Никто его не успокоит, кроме меня!
Тэхён подошел к ним. Его глаза были темными и опасными. — Уходим, — приказал он.
— Но твоя выставка…
— Ее больше нет, — отрезал Тэхён. — Ты ее уничтожил. Поздравляю.
— Я?! — Чонгук посмотрел на него с возмущением. — Он просто ребенок! Он испугался! Как ты можешь винить его? Как ты можешь винить меня?
— Я просил тебя оставить его дома, — голос Тэхёна был тихим, но в нем звенела такая ярость, что даже Юнги отступил на шаг. — Но нет. Нашей королеве нужно было продемонстрировать своего наследника. Что ж, демонстрация удалась. Все в восторге.
— Ты бессердечный монстр! — прошипел Чонгук, и слезы обиды смешались со слезами беспомощности.
— А ты — эгоистичный идиот, который не видит дальше подгузника своего ребенка! — не остался в долгу Тэхён.
Они стояли в центре зала, окруженные сотнями глаз, и испепеляли друг друга взглядами, пока на руках у одного из них заливался криком младенец. Их красивая катастрофа разворачивалась в прямом эфире.
— Хватит! — вмешался Юнги, вставая между ними. — Вы привлекаете слишком много внимания. Чимин, забери коляску. Тэхён, Чонгук, идите к выходу. Быстро.
Они вышли из музея под гул толпы, оставив за спиной триумф, превратившийся в фарс.
***
Дорога домой прошла в гробовом молчании, которое нарушал только стихающий плач Сокджина, уснувшего от усталости на руках у Чонгука. Чонгук смотрел в окно, и по его щекам текли беззвучные слезы. Тэхён вел машину, вцепившись в руль так, что побелели костяшки пальцев. Его лицо было непроницаемо, но внутри бушевала буря.
Он был унижен. Публично. В самый важный вечер своей профессиональной жизни. И кем? Собственной семьей. Его идеальный мир, который он так тщательно выстраивал и контролировал, оказался смехотворно хрупким. Его подвела не бизнес-империя, не враги, не конкуренты. Его подвел восьмимесячный ребенок.
Войдя в дом, Чонгук, не говоря ни слова, прошел в детскую. Тэхён направился в свою студию. Ему нужно было что-то сломать. Он подошел к незаконченной скульптуре — переплетению металлических прутьев, символизирующему их с Чонгуком сложную связь, — и со всей силы ударил по ней кувалдой. Металл со скрежетом погнулся, но выстоял. А Тэхён, тяжело дыша, опустил кувалду.
Разрушение не принесло облегчения. Только пустоту.
Он сел в кресло посреди своей холодной, безмолвной мастерской. Гнев медленно отступал, уступая место холодному анализу. Что произошло? Его подвел не Чонгук. И уж точно не ребенок. Его подвела его собственная стратегия. Он пытался вписать новую, неконтролируемую переменную — Сокджина — в старую систему правил. И система рухнула.
Он не мог контролировать плач ребенка. Он не мог заставить его спать по приказу. Он не мог запереть его в звуконепроницаемой комнате на всю жизнь. Ребенок был частью мира. И он был громким.
Значит, нужно было не пытаться сделать ребенка тише. Нужно было сделать мир вокруг него беззвучным.
Мысль была безумной. И абсолютно в его стиле. Власть — это не способность заставить замолчать своего ребенка. Власть — это способность заставить замолчать весь остальной мир, чтобы твой ребенок мог кричать в свое удовольствие.
Он встал и вышел из студии. Он прошел по тихому дому и остановился у двери в детскую. Оттуда доносился тихий голос Чонгука, напевавшего колыбельную.
Он вошел без стука.
Чонгук сидел в кресле-качалке, баюкая Сокджина. Он поднял на Тэхёна заплаканные, но полные вызова глаза.
— Пришел закончить начатое? — спросил он с горечью. — Сказать, что я всё испортил?
Тэхён не ответил. Он подошел к ним. Сокджин уже спал, его ресницы влажно блестели на щеках. — Дай его мне, — сказал Тэхён тихо.
Чонгук недоверчиво посмотрел на него, но подчинился. Он осторожно передал ему теплый сонный комочек.
Тэхён принял его. На этот раз увереннее, чем в первый. Он уже знал, как держать это хрупкое тельце. Он посмотрел на спящее лицо ребенка. Лицо, которое сегодня разрушило его триумф. Лицо, которое заставило Чонгука плакать.
— Он слишком громкий для этого мира, — сказал Тэхён, глядя на Сокджина. — Или мир слишком громкий для него.
— Что ты имеешь в виду? — не понял Чонгук.
Тэхён поднял на него взгляд. Его глаза были холодными, как зимнее небо, но в их глубине горел огонь принятого решения. — Я позвонил своему юристу. Завтра утром он начнет переговоры о покупке здания музея.
Чонгук ошеломленно моргнул. — Что? Зачем?
— Я сделаю там свою частную галерею. Вход будет только по моим личным приглашениям. Для людей, которые умеют ценить тишину. И в следующий раз, когда мы устроим прием, там не будет никого, кто посмеет разбудить моего сына.
Чонгук молчал, пытаясь осознать масштаб сказанного. Купить музей? Чтобы его сын мог спокойно спать? Это было… чудовищно. Грандиозно. И так похоже на Тэхёна.
— Ты… ты делаешь это… для него? — прошептал он.
— Я делаю это для нас, — поправил Тэхён. — Для нашей семьи. Если наш мир не вписывается в правила этого, — он неопределенно махнул рукой в сторону окна, за которым огнями сиял Сеул, — значит, мы создадим свои правила. И заставим всех по ним играть.
Он всё еще держал Сокджина на руках. И вдруг ребенок во сне недовольно сморщил нос и издал тихий кряхтящий звук.
Тэхён замер. А потом сделал то, чего Чонгук от него никогда не ожидал. Он очень медленно, почти неуловимо, начал его покачивать. Вперед-назад. Неумело, механически. Как робот, пытающийся имитировать человеческое движение.
— Тише, — прошептал он, обращаясь не то к ребенку, не то к самому себе. — Тише, король. Твоя империя слушает.
Чонгук смотрел на эту картину: его безжалостный, холодный монстр, его бог из стали и мрака, стоит посреди комнаты и неуклюже баюкает младенца, планируя при этом перекроить под него целый город.
И он рассмеялся. Тихо, но так искренне и счастливо. Он подошел и обнял их обоих — своего большого, страшного короля и своего маленького, капризного наследника.
Империя двух королей обрела нового правителя. И старый король, вместо того чтобы свергнуть узурпатора, решил просто перестроить под него всю империю. Потому что такова была его любовь. Не нежная, не заботливая. А абсолютная, властная и безграничная в своем безумии. И Чонгуку не нужно было ничего другого.