← Назад к обзору

любил только тебя

Тишина после бури

***

Тишина.

Ким Тэхён всегда считал тишину высшей формой власти. В тишине его кабинета рушились корпорации. В тишине его спальни Чонгук сдавался, ломался, перерождался. В тишине его дома царил идеальный, им созданный порядок.

Но эта тишина была другой.

Она не была властной. Она была оглушающей, вакуумной, мертвой. Она давила на барабанные перепонки, сжимала легкие, высасывала воздух. Это была тишина конца света. Его личного, рукотворного конца света.

Он стоял посреди огромной гостиной, в которой эхом отдавался щелчок замка на втором этаже. Один щелчок, а казалось, будто рухнули своды мироздания. Он смотрел на свою правую руку. Ладонь горела, пульсировала, словно к ней приложили раскаленное клеймо. Рука, создававшая бессмертие из камня. Рука, ласкавшая шелковую кожу. Рука, которая только что совершила немыслимое.

Он ударил Чонгука.

Эта мысль не укладывалась в голове. Она была абсурдной, чудовищной, как если бы солнце вдруг решило взойти на западе. Он мог сломать Чонгука словами. Мог подчинить его своей волей. Мог довести его до исступления, до слез, до экстаза. Но поднять на него руку… Это было за гранью его собственного кодекса. Это было нарушением фундаментального закона их вселенной: всё, что делал Ким Тэхён, он делал для того, чтобы обладать и защищать Чон Чонгука. А сегодня он стал его главным врагом.

Он медленно поднялся на второй этаж. Ноги были ватными, каждый шаг отдавался гулким эхом в воцарившейся пустоте. Он остановился перед белой дверью в детскую. Их святилище. Их алтарь. Теперь — его тюрьма. Он прислушался. За дверью не было ни звука. Ни плача, ни шепота. Ничего. И эта тишина была страшнее любого крика.

Он прикоснулся к холодной ручке. Заперто.

Разум, привыкший к контролю, мгновенно подсказал решение: выбить дверь, вскрыть замок, использовать код экстренного доступа, который знал только он. Но он не мог. Потому что за этой дверью был не просто Чонгук. Там был тот, кто видел. Свидетель. Его сын. Маленький мальчик, который посмотрел на него с ненавистью и крикнул: «Не трогай маму!».

Мама.

Это слово резануло по сердцу острее ножа. В их извращенном, перевернутом мире, где два омеги строили свою империю, это слово было запретным, невозможным. Но сегодня оно прозвучало. И оно разделило их мир на «до» и «после». На него, монстра, и на них — семью, которая прячется от него за запертой дверью.

– Чонгук, – позвал он. Голос был хриплым, чужим. – Открой.

Тишина в ответ.

– Чонгук, нам нужно поговорить, – он попытался вернуть себе свой обычный, властный тон. Тон, которому Чонгук никогда не мог сопротивляться.

Но в этот раз магия не сработала. Дверь оставалась безмолвной.

– Я не хотел, – сказал Тэхён, прислонившись лбом к холодному дереву. – Я не знаю, что на меня нашло. Я… я потерял контроль.

Он сам ужаснулся своим словам. Он, Ким Тэхён, потерял контроль. Это было равносильно признанию в собственном банкротстве.

За дверью раздался тихий шорох. А потом голос Чонгука. Тихий, безжизненный, как шелест сухих листьев. – Уходи.

– Я не уйду. Это мой дом.

– Здесь больше нет твоего дома, – так же ровно ответил Чонгук. – Ты его разрушил. Вместе со всем остальным.

– Чонгук, пожалуйста… – слово «пожалуйста» далось ему с трудом, оно царапало горло. Он не привык просить. – Открой дверь. Дай мне хотя бы посмотреть на тебя.

– Чтобы снова ударить? – в голосе Чонгука не было страха. Только горькая, ледяная констатация факта.

– Нет! – Тэхён ударил кулаком по стене рядом с дверью. Боль в костяшках немного отрезвила. – Никогда. Я скорее отрежу себе руку.

– Тебе следовало подумать об этом раньше.

И снова тишина. Тэхён сполз по стене и сел на пол прямо у двери. Он сидел в коридоре своего огромного, пустого дома, как нищий у ворот рая, из которого его только что изгнали. Время остановилось. Прошел час, может, два. Он не знал. Он просто сидел и смотрел на белую дверь, которая стала для него непреодолимой преградой.

***

Внутри, в белой комнате, пахло молоком, слезами и предательством. Чонгук сидел в кресле-качалке, прижимая к себе спящего Сокджина. Он не плакал. Все слезы, казалось, выжгло огнем пощечины. Щека всё еще горела, но физическая боль была ничем по сравнению с той черной дырой, которая разверзлась у него внутри.

Он смотрел на лицо своего сына. Идеальные черты, длинные ресницы, упрямо сжатые губы. В нем было так много от Тэхёна. И это было невыносимо. Он прижимал к себе ребенка и чувствовал, что обнимает осколки своей разрушенной жизни.

Он прокручивал в голове сцену в гостиной снова и снова. Их слова, полные яда. Его обвинения. И тот момент. Момент, когда лицо Тэхёна исказилось, когда контроль, его вечный, проклятый контроль, слетел с него, как маска, обнажив нечто первобытное, страшное. И удар.

Удар был не просто болью. Он был актом святотатства. Тэхён был его богом. Жестоким, властным, эгоистичным, но богом. А боги не опускаются до такой уродливой, человеческой низости. Его бог умер в ту секунду. И остался просто мужчина. Мужчина, который поднял на него руку.

Сокджин во сне всхлипнул и крепче вцепился в его рубашку. Чонгук инстинктивно начал его баюкать. – Тише, малыш, тише, – зашептал он. – Всё хорошо. Мама здесь.

Мама. Сегодня его сын дал ему новое имя. И это имя стало его броней. Он больше не был просто Чонгуком, капризной игрушкой Ким Тэхёна. Он был матерью. И он должен был защищать своего ребенка. Даже от его собственного отца.

Он слышал голос Тэхёна за дверью. Сначала властный, потом умоляющий. Он слышал удар кулака о стену. И его сердце сжималось от странной, извращенной боли. Он ненавидел его сейчас. Презирал. Боялся. И продолжал любить. Любить так отчаянно, что хотелось выть. Он знал Тэхёна лучше, чем самого себя. Он знал, что сейчас там, за дверью, сидит не всемогущий монстр, а растерянный, раздавленный собственным поступком человек. И ему было жаль его. Эта жалость была унизительной, но она была.

Сокджин проснулся. Он не плакал, просто открыл свои темные, точь-в-точь как у Тэхёна, глаза и посмотрел на Чонгука. – Мама, – сказал он тихо. – Папа Тэ злой?

Чонгук сглотнул ком в горле. – Папа Тэ… устал, малыш.

– Он тебя обидел, – это было не вопросом, а утверждением. – Я видел. У тебя щечка красная.

Он протянул свою маленькую ручку и осторожно коснулся щеки Чонгука. И в этот момент плотина прорвалась. Чонгук зарыдал. Беззвучно, сотрясаясь всем телом, уронив голову на плечо своего семилетнего сына, который сейчас был единственным мужчиной, способным его защитить.

– Он больше не будет, – серьезно сказал Сокджин, поглаживая его по волосам. – Я не разрешу.

Чонгук поднял на него заплаканное лицо. Он смотрел на своего ребенка, такого маленького и такого взрослого, и понимал, что не может так поступить. Не может лишить его отца. Не может заставить его выбирать. Их война не должна стать его войной.

Он взял Сокджина за руку. – Пойдем, – сказал он. – Нам нужно поговорить с папой.

***

Тэхён услышал, как за дверью поворачивается ключ. Он медленно встал. Ноги затекли, но он не чувствовал этого. Он чувствовал только ледяной страх.

Дверь открылась. На пороге стоял Чонгук. Бледный, осунувшийся, с красными от слез глазами, но с гордо выпрямленной спиной. На его щеке всё еще алел след от удара, как позорное клеймо. Рядом с ним, держа его за руку, стоял Сокджин. Он смотрел на Тэхёна исподлобья, с вызовом.

Они смотрели друг на друга целую вечность. Три фигуры, застывшие в коридоре, как на картине о семейной трагедии.

Первым нарушил молчание Тэхён. Он сделал шаг вперед. Чонгук не отступил, но Сокджин инстинктивно шагнул вперед, пытаясь заслонить его своим маленьким телом.

Тэхён остановился. Он опустился на одно колено. Чтобы быть на одном уровне с сыном. Чтобы не смотреть на них сверху вниз. – Сокджин, – сказал он тихо, и его голос дрогнул. – Прости меня. Я был неправ. Я очень сильно обидел твою маму. И я никогда, слышишь, никогда больше так не сделаю.

Он смотрел в глаза сыну, но говорил это для Чонгука.

Сокджин молчал, переводя взгляд с одного отца на другого. Он был слишком мал, чтобы понять всю сложность их отношений, но он чувствовал боль. Боль обоих.

Тэхён перевел взгляд на Чонгука. И тот увидел в его глазах то, чего никогда не видел раньше. Не раскаяние. Не вину. А полное, безоговорочное поражение. Его бог лежал в пыли у его ног. – Прости меня, – прошептал Тэхён, глядя на него снизу вверх. – Гуки… прости. Я сломал всё. Я сломал нас. Я чудовище. Я не заслуживаю вас. Ни тебя, ни его.

Он опустил голову, не в силах больше выдерживать их взгляды. Его плечи, всегда такие прямые и сильные, поникли. В этот момент он не был Ким Тэхёном, главой корпорации, гениальным скульптором, хозяином жизни. Он был просто мужчиной, который совершил самую страшную ошибку в своей жизни и теперь ждал приговора.

Чонгук смотрел на него. На его склоненную голову, на его дрожащие плечи. И ненависть ушла. Осталась только огромная, всепоглощающая усталость. И любовь. Проклятая, неистребимая любовь, которая была и его спасением, и его гибелью. Он знал, что должен уйти. Собрать вещи, забрать сына и бежать из этой золотой клетки, пока она не поглотила его окончательно. Любой нормальный человек так бы и поступил.

Но он не был нормальным. И он любил ненормального человека.

Он мягко высвободил свою руку из руки Сокджина. Он подошел к Тэхёну и тоже опустился на колени перед ним. Теперь они были на одном уровне. – Посмотри на меня, – сказал он тихо.

Тэхён медленно поднял голову. В его глазах стояли слезы. Тэхён никогда не плакал. Никогда.

Чонгук молча смотрел на него несколько секунд. А потом он сделал то, чего Тэхён ожидал меньше всего. Он протянул руку и осторожно коснулся его щеки. Холодной, влажной от непролитых слез. – Мы оба были неправы, – прошептал он. – Мы оба монстры, Тэхён. Ты — монстр контроля. А я — монстр эгоизма. Мы создали этот мир, и мы чуть не погибли в нем.

Тэхён не верил своим ушам. Он ждал обвинений, упреков, крика. Но не этого. – Но я ударил тебя…

– Да, – кивнул Чонгук, и его палец обвел контур красного следа на его собственной щеке. – Ты перешел черту. И это останется со мной навсегда. Как шрам. Но… – он перевел дыхание. – Я не могу без тебя. Я пытался себя обмануть. Думал, что смогу. Что мне хватит Сокджина. Но это ложь. Моя вселенная — это ты. Даже когда ты такой уродливый, страшный и отвратительный, как сегодня. Ты — мой воздух. И без тебя я задыхаюсь.

Он взял руку Тэхёна. Ту самую, правую. Руку, которая причинила ему боль. Костяшки на ней были сбиты в кровь после удара о стену. Чонгук поднес его руку к своим губам и осторожно поцеловал каждую ссадину. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй исцеления. Акт абсолютного, безумного прощения.

– Но так, как раньше, больше не будет, – сказал он твердо, глядя ему прямо в глаза. – Я больше не твоя вещь. И он, – Чонгук кивнул в сторону Сокджина, который стоял, как маленький испуганный призрак, и смотрел на них, – не твой проект. Мы — твоя семья. И тебе придется научиться с этим жить. Не контролировать, а жить. Вместе. С нашими ссорами, с нашими недостатками, с нашими ошибками. Ты готов?

Тэхён не мог говорить. Он просто кивнул, и слеза, которую он так долго сдерживал, наконец скатилась по его щеке. Он притянул Чонгука к себе и уткнулся лицом в его шею, вдыхая знакомый, родной запах. Он обнимал его так, словно боялся, что тот растворится в воздухе. Он не плакал. Он просто дышал. Впервые за последние несколько часов.

– Я люблю тебя, – прошептал он в его кожу. – Прости, что моя любовь такая уродливая.

– Я знаю, – так же тихо ответил Чонгук, гладя его по волосам. – Я люблю твою уродливую любовь. Просто… постарайся больше не бить меня ею по лицу.

Тэхён горько усмехнулся сквозь слезы.

Они стояли на коленях посреди коридора, двое сломленных, несовершенных людей, вцепившихся друг в друга, как в спасательный круг.

Сокджин подошел к ним. Он нерешительно остановился, не зная, что делать. Чонгук протянул ему руку. – Иди к нам, малыш.

Сокджин подошел и обнял их обоих. Его маленькие ручки обхватили их шеи, пытаясь соединить то, что треснуло. И они втроем так и остались сидеть на полу — странная, изломанная, но семья.

Этой ночью они не разошлись по своим комнатам. Чонгук принес из спальни одеяла и подушки, и они все вместе улеглись на огромном ковре в детской. Сокджин спал между ними, положив одну руку на грудь Чонгука, а другую — на руку Тэхёна.

Тэхён лежал на спине, смотрел в потолок и не мог уснуть. Он чувствовал тепло маленького тельца рядом. Он слышал ровное дыхание Чонгука. Его мир не рухнул. Он просто изменился. Идеальная, холодная, стерильная конструкция, которую он строил годами, рассыпалась. Но на ее руинах, в этой тесной детской комнате, пахнущей молоком, пылью и слезами, рождалось что-то новое. Несовершенное. Хрупкое. Непредсказуемое.

Но, возможно, впервые по-настоящему живое.

Он осторожно повернул голову и посмотрел на своих мальчиков. Его королева и его наследник. Его боль и его спасение. Он протянул руку и очень аккуратно, боясь их разбудить, накрыл своей ладонью маленькую ручку сына, лежавшую на его руке.

Тишина после бури. Она была не властной и не мертвой. Она была теплой. И в ней отчетливо бились три сердца. В унисон.