← Назад к обзору

любил только тебя

Осколки короны

Время в их мире текло иначе. Оно не измерялось днями или неделями, оно отсчитывалось вехами в жизни Ким Сокджина. Первый шаг. Первое слово («Папа», сказанное, к тайной ярости Чонгука, в сторону студии Тэхёна). Первый выпавший молочный зуб. Каждый этот момент становился событием вселенского масштаба, заносился в цифровой архив и праздновался с размахом, достойным коронации.

Сокджину исполнилось семь. Он был красивым, серьезным мальчиком с глазами Тэхёна — темными, глубокими, с тем же колючим, оценивающим взглядом, — и упрямой линией губ Чонгука. Он был продуктом их извращенного рая: умный не по годам, избалованный донельзя, привыкший, что мир вращается вокруг него, и абсолютно уверенный в своей исключительности. Он был маленьким принцем, которому никогда не говорили «нет».

Чонгук из музы и капризной королевы окончательно переквалифицировался в мать-тигрицу. Его любовь к Сокджину была удушающей, всеобъемлющей, она не оставляла места ни для кого и ни для чего другого. Он лично проверял каждую порцию еды, которую готовил автоматический кухонный комплекс, составлял для Сокджина программу обучения с лучшими репетиторами мира по видеосвязи и мог устроить скандал, если система климат-контроля допускала отклонение влажности воздуха на полпроцента. Он был счастлив, но его счастье было лихорадочным, тревожным, как у скупца, который каждую секунду боится, что его сокровище украдут.

Тэхён наблюдал за этим с отстраненностью творца, любующегося своим самым сложным произведением. Он так и не научился «любить» Сокджина в общепринятом смысле. Он не умилялся, не играл с ним в машинки. Но он принял его как неотъемлемую часть своей вселенной. Он был его Гарантом. Его Тенью. Его безграничные ресурсы были брошены на то, чтобы выстроить для Сокджина идеальную траекторию жизни. Лучшая частная школа Сеула, куда его возил личный водитель. Индивидуальные занятия фехтованием и верховой ездой. Уроки игры на скрипке у профессора из консерватории. Тэхён лепил из него не человека, а наследника. Наследника империи, состоящей из них троих.

Их хрупкий, выстроенный на абсолютном контроле мир рухнул в обычный вторник, в три часа дня.

Тэхён был в студии, заканчивая работу над очередной скульптурой — искаженной фигурой из бронзы, рвущейся из мраморного кокона. Чонгук медитировал над меню ужина, решая, достаточно ли в предложенном системой лососе омега-3 жирных кислот для растущего организма.

Тишину дома разорвал резкий звонок на личный телефон Чонгука. Номер был незнакомый. Чонгук нахмурился — все нужные номера были в его контактах, а посторонние звонки блокировались системой. Значит, что-то экстренное.

— Слушаю, — ответил он холодно.

— Господин Чон? Это директор школы «Чеонгдам Элит». Мистер Пак.

Сердце Чонгука пропустило удар. — Что-то с Сокджином?

— Боюсь, что да, — голос в трубке был испуганным и заискивающим. — Произошел небольшой инцидент. Не могли бы вы и господин Ким приехать?

— Что за инцидент? — голос Чонгука стал ледяным. — Говорите прямо.

— Ваш сын… он подрался, — выпалил директор. — С другим учеником.

Чонгук замер. Сокджин? Его идеальный, его спокойный, его умный мальчик? Под-рал-ся? Это было невозможно. В их мире не было места такому уродливому, такому плебейскому слову.

— Мы едем, — отрезал он и бросил трубку.

Он ворвался в студию Тэхёна, как фурия. — Сокджин подрался. Нас вызывают в школу.

Тэхён медленно опустил резец. Его лицо не выражало ничего, но Чонгук увидел, как в глубине темных глаз мелькнула холодная ярость. Не из-за драки. Из-за сбоя в системе. Его идеальный проект дал трещину.

— Собирайся, — только и сказал он.

Дорога до школы прошла в гробовом молчании. Чонгук теребил в руках телефон, прокручивая в голове худшие сценарии. Тэхён вел машину, и его спокойствие было страшнее любой истерики. Он не злился. Он устранял проблему.

В кабинете директора их уже ждали. Сам директор, маленький, потный человечек, который, казалось, вот-вот упадет в обморок от ужаса. Рядом с ним сидел Сокджин. На его щеке алела свежая царапина, губа была немного припухшей, а дорогой школьный пиджак порван на рукаве. Но он сидел с идеально прямой спиной и смотрел в одну точку с таким надменным видом, будто это он вызвал их всех на ковер. Он был миниатюрной копией Тэхёна.

На диване напротив сидела другая семья. Взволнованная женщина в обычном костюме и мальчик, ровесник Сокджина, с огромным синяком под глазом и всхлипывающий от обиды.

— Что произошло? — спросил Тэхён, и от его голоса директор вздрогнул.

— М-мальчики… они поссорились на перемене, — залепетал директор. — Ким Сокджин… он ударил Ли Минхо первым.

Чонгук ахнул и бросился к сыну. — Сокджин-и, милый, ты в порядке? Больно? — он начал осматривать его царапину, игнорируя всех остальных.

— Я в порядке, мама, — ответил Сокджин ровным, недетским голосом, не отрывая взгляда от своего оппонента.

— Ваш сын — хулиган! — вдруг подала голос женщина на диване. — Он напал на моего Минхо! Посмотрите, что он с ним сделал!

Тэхён медленно повернул голову в ее сторону. Он не сказал ни слова. Он просто посмотрел на нее. Долго, изучающе, как энтомолог на редкое насекомое. Женщина осеклась и вжалась в диван.

— Сокджин, — Тэхён обратился к сыну. Его голос был тихим, но в звенящей тишине кабинета он прозвучал, как удар хлыста. — Расскажи, что случилось.

Сокджин поднял на него свои темные глаза. В них не было ни страха, ни раскаяния. Только упрямство. — Он сказал, что мы странные, — произнес он четко.

— Что значит «странные»? — уточнил Тэхён.

— Он сказал, — Сокджин сделал паузу, — что у меня нет мамы. Что у меня два папы, и что это неправильно. И что мой папа Чонгук — не настоящий, потому что он омега, как и ты. И что я тоже бракованный, раз у меня такая семья.

В кабинете повисла мертвая тишина. Чонгук замер, его рука застыла на плече Сокджина. Он почувствовал, как внутри всё похолодело. Это был его самый большой страх. Страх, что внешний мир ворвется в их крепость и ранит его ребенка самой уродливой своей стороной — предрассудками.

Тэхён не изменился в лице. Он просто кивнул, словно получил ожидаемый ответ. — И что ты сделал?

— Я сказал ему, что он ничего не понимает, — ответил Сокджин. — Я сказал, что мои папы — самые лучшие, и что мой папа Тэхён может купить всю эту школу вместе с его родителями. А он засмеялся и толкнул меня.

— А потом?

— А потом я его ударил, — закончил Сокджин с ледяным спокойствием. — Потому что никто не смеет смеяться над моей семьей.

Тэхён снова кивнул. Он повернулся к матери Минхо. — Ваш сын был неправ, — констатировал он. — И он получил то, что заслужил. Воспитайте его лучше. Научите его держать язык за зубами.

— Но… но ваш сын его избил! — женщина была на грани истерики.

— Мой сын защищал честь своей семьи, — отрезал Тэхён. — Это похвально. А ваш сын — провокатор и сплетник. Это прискорбно. Директор, — он перевел взгляд на перепуганного мужчину, — я надеюсь, инцидент исчерпан. Мы оплатим медицинские расходы, если они потребуются. А также, я думаю, было бы правильно перевести Ли Минхо в другой класс. Или в другую школу. Чтобы избежать дальнейших конфликтов.

Это была не просьба. Это был приговор. Мать Минхо ахнула. Директор закивал так рьяно, что его голова чуть не отвалилась.

— Да-да, конечно, господин Ким, как скажете, мы всё уладим…

— Отлично, — Тэхён встал. — Чонгук, Сокджин. Мы уходим.

В машине Чонгук продолжал суетиться вокруг Сокджина, протирая его царапину антисептической салфеткой и шепча успокаивающие слова. Сокджин сидел молча, глядя в окно. Он чувствовал себя героем. Он защитил семью. Он поступил так, как поступил бы папа Тэхён.

Тэхён же вел машину, и его пальцы сжимали руль с такой силой, что побелели костяшки. Он молчал, но Чонгук чувствовал, как от него исходят волны ледяной ярости. Он думал, что Тэхён злится на того мальчика, на его родителей, на школу. Он не понимал, что гнев Тэхёна был направлен внутрь их собственной семьи.

Когда они вошли в свой огромный, безмолвный дом, Тэхён повернулся к Сокджину. — Иди в свою комнату, — приказал он.

— Но я…

— В свою комнату. Немедленно.

Сокджин вздрогнул от холодного тона, бросил испуганный взгляд на Чонгука и послушно скрылся на втором этаже.

Как только шаги стихли, Тэхён повернулся к Чонгуку. — Ты доволен? — спросил он тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике.

— О чем ты? — Чонгук не понял. — Он защищал нас! Ты сам сказал, что он поступил правильно!

— Он поступил как дикарь! — голос Тэхёна начал набирать силу. — Он полез в драку, как дворовый щенок! Это то, чему ты его учил?

— Я его этому не учил! Его оскорбили, его унизили! Он защищался!

— Защищаться можно по-разному! — Тэхён сделал шаг к нему. — Можно уничтожить противника одним словом. Можно сломать его карьеру, его жизнь, его будущее одним звонком! Это — сила! А то, что сделал он, — это слабость! Это животный инстинкт!

— Ему семь лет, Тэхён! — вскричал Чонгук. — Он не бизнес-империя, он ребенок! Он отреагировал так, как мог! И я горжусь им!

— Гордишься? — Тэхён горько рассмеялся. — Ты гордишься тем, что твое воспитание сделало его таким же импульсивным, неуправляемым и истеричным, как и ты сам? Я строю для него будущее, я леплю из него наследника, а ты превращаешь его в свою капризную копию! Он должен был проигнорировать этого идиота. Он должен был подойти к директору. Он должен был позвонить мне! А он полез махать кулаками! Это твое влияние. Твоя чрезмерная опека, твои сюсюканья, твое потакание любым его прихотям сделали его слабым! Он не готов к реальному миру!

— К твоему миру?! — в глазах Чонгука стояли слезы обиды и гнева. — К миру, где нужно быть бессердечным монстром, чтобы выжить? Да, я рад, что он не такой, как ты! Я рад, что в нем есть чувства, что он умеет любить и защищать то, что ему дорого! В отличие от тебя! Ты никогда его не любил! Он для тебя просто проект! И ты злишься, потому что твой идеальный проект сегодня показал характер! Он посмел быть живым, а не твоей куклой!

— Я злюсь, потому что ты портишь его! — прорычал Тэхён, подходя вплотную. — Ты своей удушающей любовью делаешь его непригодным для жизни! Он вырастет таким же инфантильным созданием, которое не может решить ни одной проблемы без того, чтобы не разрыдаться или не впасть в истерику!

— Лучше быть инфантильным созданием, чем черствым истуканом, как ты! — выкрикнул Чонгук ему в лицо. — Ты даже не отец ему! Ты его тюремщик! Тот мальчик был прав — ты не настоящий! Ты просто играешь в семью, потому что это еще один способ контролировать меня!

Это было последней каплей. Это было самое страшное оскорбление, которое Чонгук мог ему нанести. Обвинение в неискренности. В том, что вся их хрупкая, выстраданная вселенная — лишь декорация для его жажды власти.

Контроль, который Тэхён держал железной хваткой всю свою жизнь, лопнул. В одно мгновение. Он не думал. Он не анализировал. Он просто отреагировал. Как дикий зверь, которому нанесли смертельную рану.

Его рука взметнулась в воздух.

Звук пощечины был оглушительным в мертвой тишине гостиной. Резкий, сухой, как треск ломающейся кости.

Чонгук отшатнулся, его голова мотнулась в сторону. На мгновение мир исчез. Остался только звон в ушах и обжигающая, пульсирующая боль на щеке. Он медленно, очень медленно, поднял руку и коснулся горящей кожи. Он посмотрел на Тэхёна. Не с ужасом. Не со страхом. С недоумением. Словно видел его впервые. Словно перед ним стоял не его муж, не его бог, не его всё, а совершенно чужой, страшный человек.

А Тэхён замер. Он смотрел на свою руку, которая только что совершила немыслимое. Рука, которая создавала красоту из камня и металла, которая могла одним прикосновением довести Чонгука до исступления, которая держала его сына. Эта рука ударила Чонгука. Его Чонгука. Единственное существо во вселенной, ради защиты которого он был готов уничтожить эту самую вселенную.

Его лицо исказилось от ужаса. Но не от ужаса за Чонгука. От ужаса перед самим собой. Он потерял контроль. Он, Ким Тэхён, который сделал контроль смыслом своего существования, потерял его. Он переступил черту. Он сломал самую главную свою заповедь.

— Чонгук… — прошептал он, и его голос был ему чужим. Он шагнул к нему, протягивая руку.

— Не трогай меня, — голос Чонгука был тихим, мертвым. В нем не было ни слез, ни истерики. Только пустота. И эта пустота была страшнее любого крика.

В этот момент на лестнице показался Сокджин. Он услышал крики и вышел из своей комнаты. Он увидел застывшую сцену: его папа Чонгук, держащийся за щеку, и его папа Тэхён, с искаженным, страшным лицом. Он увидел красный след на щеке Чонгука. И он всё понял. С той детской проницательностью, которая видит суть вещей.

— Папа! — он бросился вниз по лестнице, подбежал к Чонгуку и обнял его за ноги, прячась за ним. Он посмотрел на Тэхёна с такой смесью страха и ненависти, которую Тэхён видел только в зеркале. — Не трогай маму! — выкрикнул он тонким, дрожащим голосом.

Мама.

Это слово окончательно разбило Тэхёна.

Чонгук опустил взгляд на вцепившегося в него сына. Его лицо оставалось бесстрастным, но что-то внутри него словно окаменело. Он мягко отцепил от себя руки Сокджина, взял его за маленькую ладошку и, не глядя на Тэхёна, повернулся и пошел вверх по лестнице.

— Чонгук, постой, — голос Тэхёна был полон отчаяния.

Чонгук не обернулся. Он просто шел. Он дошел до площадки второго этажа, завел Сокджина в его комнату — их святилище, их алтарь, — и вошел следом.

Тэхён услышал щелчок замка.

Он остался один. Посреди своей огромной, идеальной, холодной гостиной. Он всё еще видел перед собой лицо Чонгука. Пустое. Мёртвое. Он слышал звон пощечины. Он слышал щелчок замка. Он слышал крик Сокджина: «Не трогай маму!».

Осколки короны, которую он так тщательно выковывал для них, валялись у его ног. Острые, блестящие, они впивались прямо в сердце. Он опустился в кресло. Руки его дрожали. Он посмотрел на свою правую ладонь. Ладонь предателя.

Он построил империю для двух королей. А сегодня он сверг своего единственного соправителя. И остался один на троне, в руинах своего собственного рая. И тишина, которую он так ценил, теперь была оглушающей, невыносимой. Это была тишина конца.