Любит или боится? Оставит все как есть или уйдет? Любовь сила, но боль сильнее
Шепот разбитых зеркал
Утро наступило слишком быстро. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь тяжелые бархатные шторы их спальни, казался Ане чем-то кощунственным. Как мир мог оставаться таким же ярким и безмятежным, когда её личный мир превращался в руины?
Стас уже ушел. Его половина кровати была идеально заправлена — он всегда любил порядок, доведенный до абсурда. На тумбочке лежала записка, написанная его размашистым, уверенным почерком: «Визажист будет в одиннадцать. Не забудь про патчи под глаза, выглядишь помятой. Люблю».
Последнее слово ударило сильнее, чем если бы он снова толкнул её. «Люблю». Как он мог использовать это слово после того, что произошло ночью? Для него это было лишь инструментом контроля, коротким поводком, на котором он держал свою главную гордость и свой самый прибыльный актив.
Аня с трудом поднялась, чувствуя ломоту во всем теле. Зеркало в ванной снова стало её главным врагом. Гематома на предплечье за ночь потемнела, приобретя зловещий фиолетовый оттенок. Она осторожно коснулась края синяка, и по телу пробежала волна дрожи.
– Это просто работа, – прошептала она своему отражению. – Просто еще один день в роли Анны Асти.
Но голос звучал чужо из-за севшего горла. Она знала, что сегодня на съемке ей придется улыбаться, демонстрировать «силу и грацию», пока внутри всё кричало от боли.
Сборы проходили как в тумане. Приехала гримерша, Лена, которая работала с Аней годами. Она была одной из немногих, кто видел певицу без прикрас, но даже Лена приучилась молчать. Когда её кисть замерла над темным пятном на руке Ани, в комнате повисла тяжелая тишина.
– Ань, может, наденем что-то с длинным рукавом? – тихо спросила Лена, не поднимая глаз. – Скажем, что концепция сменилась.
– Нет, – Аня стиснула зубы. – Стас выбрал это платье. Оно без рукавов. Просто... замажь это получше. Плотным тоном, потом пудрой. Чтобы под софитами ничего не было видно.
– Он переходит границы, – едва слышно произнесла гримерша, начиная накладывать слой грима на поврежденную кожу.
– Не надо, Лен. Пожалуйста.
Аня закрыла глаза. Ей не хотелось сочувствия, потому что сочувствие делало её слабой. А слабость была опасна. Если она признает, что всё плохо, ей придется что-то предпринимать. А она не была готова. Не сейчас, когда их совместный тур был расписан на полгода вперед, когда каждый шаг был под контролем мужа.
Студия встретила её привычным хаосом. Фотографы, ассистенты, вешалки с одеждой. В центре всего этого великолепия стоял Стас. Он разговаривал с редактором журнала, и со стороны они казались идеальной парой: успешный продюсер и его муза.
– А вот и наша королева! – Стас широко улыбнулся, завидев жену. Он подошел и по-хозяйски приобнял её за талию, прижимая к себе чуть крепче, чем требовали приличия. Его пальцы надавили ровно на то место, где под платьем скрывался вчерашний след.
Аня не вздрогнула. Она научилась держать лицо.
– Здравствуй, – ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Мы как раз обсуждали обложку, – продолжал Стас, игнорируя её холодность. – Я решил, что нам нужен более агрессивный образ. Больше металла, больше кожи. Ты должна выглядеть как женщина, которая правит этим городом.
– Но мы же хотели что-то более нежное, весеннее... – начала Аня.
– Планы изменились, – отрезал он, и в его глазах на мгновение вспыхнул тот самый лед. – Не спорь при людях, Аня. Иди в кадр.
Съемка длилась пять часов. Пять часов Аня изображала страсть, уверенность и несокрушимость. Вспышки слепили, тяжелые украшения оттягивали уши, а корсет сдавливал ребра так, что становилось трудно дышать. Каждый раз, когда фотограф кричал «Гениально!», Ане хотелось рассмеяться ему в лицо. Какая ирония: люди видели триумф там, где была лишь агония.
В перерыве, когда она зашла в гримерку, чтобы сменить образ, её телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера: «Я знаю, что происходит за закрытыми дверями. Тебе нужна помощь».
Сердце Ани пропустило удар. Она быстро удалила сообщение, оглядываясь по сторонам. Неужели кто-то заметил? Неужели маска дала трещину? Она почувствовала, как холодный пот прошиб её спину. Если Стас узнает, что кто-то копает под него, он уничтожит и её, и этого человека.
Дверь в гримерку распахнулась без стука. Стас вошел, выглядя раздраженным.
– Почему так долго? Фотограф ждет. И что у тебя с лицом? Ты выглядишь так, будто увидела привидение.
– Просто устала, Стас. Мы работаем без перерыва.
– Устала? – он подошел вплотную, загоняя её в угол между зеркалом и столом. – Ты получаешь огромные гонорары за то, чтобы просто стоять и хлопать ресницами. Другие женщины вкалывают на заводах за копейки, а ты жалуешься на усталость?
– Я не жалуюсь, я просто...
– Замолчи, – он резко схватил её за подбородок, заставляя смотреть на него. – Ты начала слишком много рассуждать в последнее время. Мне это не нравится. Твоя задача — петь и сиять. Моя задача — делать так, чтобы ты не скатилась в канаву, откуда я тебя вытащил.
– Ты меня не вытаскивал, – внезапно для самой себя выдохнула Аня. – Я работала всю жизнь. Я сама писала, сама пела...
Удар пришелся по щеке. Несильный, скорее унизительный, чем болезненный, но звук пощечины показался Ане громом в тесной комнате.
– Еще раз ты откроешь свой рот, чтобы обесценить мой вклад в твою карьеру, и ты узнаешь, что такое настоящая боль, – прошипел Стас. – Приведи себя в порядок. У тебя пять минут.
Он вышел, оставив её одну. Аня смотрела в зеркало. Красное пятно на щеке медленно расплывалось. Она взяла спонж с тональным кремом и начала методично замазывать след. Руки тряслись так сильно, что она уронила пудреницу, и та разлетелась на тысячи мелких осколков.
– Черт... – прошептала она, опускаясь на корточки.
Она начала собирать осколки, не заботясь о том, что может порезаться. В голове крутились мысли о том, как она до этого дошла. Ведь в начале всё было иначе. Стас был её героем. Он защищал её от хейтеров, от недобросовестных организаторов, от всего мира. Когда же эта защита превратилась в тюрьму? Когда его забота стала удушающей?
Она вспомнила их первую встречу. Его восхищенный взгляд, его слова о том, что она — самая талантливая женщина, которую он встречал. Тогда она чувствовала себя богиней. Теперь — вещью. Дорогой, красивой, но вещью, которую можно ударить, если она «неправильно» функционирует.
Вечером, вернувшись домой, Стас вел себя так, будто ничего не произошло. Он заказал её любимую еду из ресторана, открыл бутылку вина.
– Ань, ну не дуйся, – сказал он, протягивая ей бокал. – Я просто перенервничал из-за контракта. Ты же знаешь, какой сейчас сложный период.
– Ты ударил меня, Стас, – тихо сказала она, не глядя на него.
– Это была воспитательная мера, – он усмехнулся, присаживаясь рядом на диван. – Ты вела себя вызывающе. Мужчина должен ставить свою женщину на место, если она забывается. Это для твоего же блага. Чтобы ты не потеряла связь с реальностью.
– Моя реальность — это синяки и страх? – Она наконец подняла на него глаза.
Стас поставил бокал на стол. Его лицо мгновенно изменилось, становясь жестким и непроницаемым.
– Твоя реальность — это роскошный дом, лучшие машины и любовь миллионов. И всё это держится на мне. Если ты решишь уйти или начнешь качать права, я уничтожу твою репутацию за один день. Ты же знаешь, сколько у меня на тебя компромата? Фотографии, записи... Я сделаю так, что тебя не пустят даже в караоке-бар в провинции.
Он встал и подошел к окну, глядя на ночной сад.
– Ты — мой проект, Аня. И я не позволю проекту испортиться. Так что давай договоримся: ты будешь послушной девочкой, а я буду продолжать делать тебя звездой номер один.
– А как же любовь? – Её голос сорвался на шепот.
Стас обернулся и посмотрел на неё с искренним удивлением.
– Любовь? Аня, мы взрослые люди. Любовь — это когда партнеры приносят друг другу выгоду. Я даю тебе славу, ты даешь мне статус и деньги. Это самая крепкая связь на свете. А бабочки в животе... оставь их для своих песен. Подросткам это нравится.
Он ушел в спальню, оставив её в темноте гостиной. Аня сидела неподвижно, чувствуя, как внутри неё что-то окончательно обрывается. Она поняла, что того человека, которого она любила, никогда не существовало. Это была иллюзия, созданная им, чтобы заманить её в ловушку.
Она подошла к панорамному окну. Огни города вдалеке казались маленькими искрами надежды. Где-то там были люди, которые действительно её любили — её фанаты. Они верили в её силу. Они пели её песни о том, что нужно уходить от тех, кто тебя не ценит.
– «Я больше не твоя...» – процитировала она строчку из своего хита.
Как легко было петь об этом со сцены. И как невыносимо трудно было сделать это в жизни.
Она знала, что у него действительно есть рычаги давления. Он контролировал её счета, её социальные сети, её контракты. Уйти означало потерять всё, к чему она шла долгие годы. Но остаться означало потерять саму себя.
В ту ночь Аня не пошла в спальню. Она устроилась на диване, завернувшись в плед. Сон не шел. Она думала о том неизвестном номере, с которого пришло сообщение. Кто бы это ни был, этот человек видел правду.
Внезапно её телефон снова мигнул. Тот же номер.
«Завтра в два часа дня, кофейня на углу твоей студии. Приходи одна. У меня есть то, что поможет тебе освободиться».
Аня долго смотрела на экран. Это могла быть ловушка Стаса, проверка на верность. А мог быть единственный шанс. Риск был огромен. Если Стас узнает о тайной встрече, последствия будут катастрофическими.
Но, глядя на свои дрожащие руки, Аня поняла: хуже уже не будет. Она и так мертва внутри. Феникс не может возродиться, если он боится огня.
Она решительно нажала кнопку «Удалить» и закрыла глаза. Завтра она примет решение. Завтра она узнает, осталась ли в ней хоть капля той силы, о которой она так громко пела всему миру.
А пока... пока она просто слушала тишину огромного дома, которая казалась ей предсмертным криком её разбитой любви. В этой тишине рождалось что-то новое — холодное, острое и решительное. Это не была прежняя Аня, хрупкая и влюбленная. Это была женщина, которой нечего терять.
– Посмотрим, Стас, – прошептала она в темноту. – Посмотрим, кто из нас на самом деле проект.
Утро обещало быть холодным, но Аня впервые за долгое время не боялась проснуться. У неё появилась цель. И эта цель была важнее славы, важнее денег и даже важнее той боли, которую причинял ей человек, когда-то бывший всей её вселенной.
Она осторожно коснулась лица. Опухоль от пощечины почти спала, но внутри всё еще горело пламя. Это было пламя не страсти, а ярости. И в этом огне она собиралась сжечь свою клетку, даже если вместе с ней сгорит и всё её прошлое.
Она знала: путь к свободе будет лежать через пепел. Но она была готова стать этим пеплом, чтобы когда-нибудь снова почувствовать себя живой. Не продуктом, не проектом, а просто человеком. Свободным человеком.