← Назад к обзору

Любовь белой розы к бес страшному дракону

Привкус пепла на губах

Утро пришло безжалостно, пронзая тяжелые парчовые шторы настойчивыми золотыми иглами. Рашта проснулась не от света, а от ощущения тяжести и тепла, сковавшего ее тело. Рука Совешу, словно стальной обруч, лежала на ее талии, прижимая к его мощной груди. Его дыхание, ровное и глубокое во сне, щекотало ее макушку.

Первым чувством был животный, первобытный ужас. Она замерла, боясь пошевелиться, боясь разбудить зверя. Воспоминания о ночи нахлынули мутной, грязной волной: боль, унижение, его яростный шепот, слезы, которые он даже не замечал. Она — сломанная кукла в руках императора.

Ксавьер. Его имя вспыхнуло в сознании, как угасающая звезда. Его лицо, его нежные руки, их несбывшаяся мечта о свободе. Он мертв. А она лежит в постели его убийцы. От этой мысли к горлу подкатила тошнота. Рашта осторожно, миллиметр за миллиметром, попыталась высвободиться из его хватки. Его пальцы были сомкнуты в замок на ее боку, и сдвинуть их казалось невозможным.

Она затаила дыхание, приподнимая его тяжелую руку. Всего несколько сантиметров...

– Куда-то собралась? – низкий, с хрипотцой ото сна голос раздался прямо над ее ухом.

Рашта вздрогнула всем телом и застыла. Его хватка мгновенно стала железной. Он не открывал глаз, но она чувствовала, как напряглись мышцы его спины.

– Я... Ваше Величество... я хотела... в уборную, – пролепетала она, и сама поразилась, каким жалким и тонким прозвучал ее голос.

Совешу медленно открыл глаза. Утренний свет смягчал резкие черты его лица, но взгляд оставался таким же пронзительным и властным. Он несколько секунд молча изучал ее, словно диковинное животное, которое попало в его силки.

– Отныне ты спишь здесь. В моей постели, – произнес он не как предложение, а как непреложный факт. – Ты просыпаешься, когда просыпаюсь я, и засыпаешь, когда я позволю. Это ясно?

– Да, Ваше Величество, – прошептала она, не смея поднять глаз.

Он перевернулся на спину, увлекая ее за собой. Теперь она лежала на его груди, слушая гулкие, размеренные удары его сердца. Это было странно. Сердце чудовища билось так же, как и сердце Ксавьера. Так же ровно, так же сильно.

Его взгляд скользнул по ее плечу, шее, и нахмурился. Он осторожно коснулся пальцами багрового синяка на ее ключице, оставленного его же рукой. Рашта съежилась от этого прикосновения, ожидая боли, но его пальцы были на удивление легкими.

– Болит? – спросил он безразличным тоном.

Она лишь коротко кивнула, боясь говорить.

– Я позову лекаря. Негоже, чтобы мои вещи выглядели так, будто их пожевала дворцовая собака.

«Вещи». Это слово ударило ее наотмашь, отрезвляя. Она не человек для него. Она — вещь. Красивая игрушка, которую он отнял у другого и теперь держит в своей золотой клетке. Эта мысль принесла странное, горькое облегчение. Если она вещь, то ей не нужно чувствовать. Не нужно страдать от вины. Нужно просто существовать.

В дверь деликатно постучали.

– Войдите, – бросил Совешу, не меняя позы.

В покои вошли две служанки, несмело опустив глаза в пол. Они несли поднос с завтраком и таз с теплой водой для умывания. Увидев Рашту, обнаженную под тонкой шелковой простыней и прижатую к груди императора, девушки замерли на пороге, их лица исказились от смеси шока и страха. Одна из них, молоденькая девушка по имени Лили, с которой Рашта иногда перебрасывалась парой слов в прачечной, побледнела как полотно.

Рашта почувствовала, как краска стыда заливает ее щеки. Она попыталась плотнее закутаться в простыню, спрятаться, исчезнуть. Теперь для всех она была не просто служанкой, а наложницей императора, поднявшейся через его постель. Ее будут презирать, ей будут завидовать, но никто больше не увидит в ней прежнюю Рашту.

– Чего застыли? – рыкнул Совешу. – Живо.

Служанки вздрогнули и торопливо поставили поднос на столик у кровати, а таз — на специальную подставку. Они двигались быстро и бесшумно, боясь даже дышать в присутствии императора и его новой... фаворитки.

– Ваше Величество, ваша утренняя одежда, – пролепетала одна из них, указывая на кресло, где уже были разложены свежие штаны и рубашка.

– Убирайтесь, – приказал Совешу. – Рашта мне поможет.

Девушки поклонились так низко, что едва не коснулись лбами пола, и пулей вылетели из комнаты. Когда дверь за ними закрылась, Рашта осмелилась поднять голову.

– Я... я не умею, Ваше Величество, – прошептала она. – Я никогда не прислуживала в личных покоях.

– Научишься, – он сел на кровати, откинув простыню. Его мощное, мускулистое тело, покрытое несколькими тонкими шрамами от тренировок на мечах, не вызвало в ней ничего, кроме страха. Он был совершенной машиной для убийства, и она видела эту машину в действии.

– Вставай, – приказал он.

Рашта поспешно поднялась, кутаясь в простыню, которая казалась единственной защитой. Совешу усмехнулся, глядя на ее панику. Он подошел к тазу, омыл лицо и руки, а затем повернулся к ней.

– Подай рубашку.

Дрожащими руками она взяла с кресла тонкую белоснежную рубашку из лучшего хлопка и протянула ему. Он не взял ее. Он просто стоял и ждал. Рашта сглотнула. Она поняла. Она должна была помочь ему одеться.

Она подошла ближе, чувствуя себя кроликом перед удавом. Запах его кожи — терпкий, мужской, с нотками сандалового дерева и чего-то еще, присущего только ему, — окутал ее. Она расправила рубашку и осторожно накинула ее на его широкие плечи. Ее пальцы случайно коснулись его теплой кожи, и она отдернула руку, как от огня.

Совешу поймал ее запястье.

– Не бойся меня, Рашта, – его голос был обманчиво мягким. – Бойся того, что я могу с тобой сделать, если ты меня разочаруешь. А сейчас — застегни.

Ее пальцы не слушались. Она никак не могла справиться с крошечными перламутровыми пуговицами. Каждая из них казалась непреодолимым препятствием. Он терпеливо ждал, его глаза следили за каждым ее движением. Наконец, последняя пуговица была застегнута.

– Хорошо, – кивнул он. – Теперь завтрак.

Он сел за стол и указал ей на место рядом с собой. Рашта покачала головой.

– Слугам не положено сидеть за одним столом с Вашим Величеством.

– Ты больше не служанка, – отрезал он. – Ты — моя. И ты будешь есть со мной. Садись.

Его тон не предполагал возражений. Рашта покорно опустилась на стул, чувствуя себя неуютно в этой роскоши. На подносе были свежие фрукты, теплый хлеб, сыр и кувшин с виноградным соком. Она не смела ни к чему притронуться.

Совешу отломил кусок хлеба, намазал его медом и протянул ей.

– Ешь.

Она посмотрела на хлеб в его руке, потом на него. Это было еще одно унижение, еще одна демонстрация власти. Он кормил ее, как ручную птичку. Но голод, который она игнорировала с прошлой ночи, вдруг дал о себе знать. Она несмело взяла хлеб его пальцев и откусила маленький кусочек. Он был невероятно вкусным.

– Вот так, – он одобрительно хмыкнул. – Ты должна быть сильной. Я не терплю рядом с собой бледных и немощных.

Так прошел ее первый день в новом статусе. Лекарь пришел и обработал ее синяки какой-то пахучей мазью, бормоча под нос извинения, словно это он был виноват. Ей принесли целый гардероб — десятки платьев из шелка, бархата и тончайшего батиста, туфли, украшенные драгоценными камнями, и белье, такое нежное, что она боялась к нему прикоснуться. Все ее старые вещи, грубые платья служанки, исчезли, словно их никогда и не было. Совешу стирал ее прошлое, лепя из нее то, что хотел видеть сам.

Вечером он приказал ей приготовить ему ванну.

Огромная ванная комната, примыкающая к опочивальне, была отделана зеленым мрамором. В центре стояла глубокая медная ванна, достаточно большая для двоих. Рашта, следуя указаниям другой служанки, которую приставили обучать ее, наполнила ванну горячей водой, добавила в нее ароматические масла и лепестки роз. Белые лепестки. Как в том саду.

Сердце болезненно сжалось. Она отогнала воспоминание, заставив себя сосредоточиться на деле. Когда все было готово, вошел Совешу. Он уже снял верхнюю одежду и остался только в штанах.

– Раздень меня, – приказал он, поворачиваясь к ней спиной.

Она развязала тесемки на его штанах, стараясь не касаться его тела. Ткань соскользнула вниз, и он шагнул из нее, оставшись полностью обнаженным. Рашта отвернулась, ее лицо пылало.

– Посмотри на меня, – его голос был тихим, но в нем звучала сталь.

Она заставила себя обернуться. Он стоял перед ней — воплощение мощи и мужской красоты, безжалостный хищник в своей естественной среде. И она принадлежала ему.

– Я хочу, чтобы ты привыкла ко мне, Рашта. К моему виду, к моим прикосновениям. Я должен быть для тебя так же естественен, как воздух, которым ты дышишь.

Он шагнул в ванну и с наслаждением опустился в горячую воду.

– Теперь помой меня.

Это было слишком. Слезы унижения снова подступили к глазам.

– Ваше Величество, прошу вас... есть слуги для этого...

– Я сказал, ТЫ помоешь меня, – он повысил голос, и брызги воды полетели на мраморный пол. – Подойди.

Она подошла к ванне на ватных ногах. Взяла губку и кусок мыла. Ее руки дрожали так сильно, что она едва удерживала их.

– Спину, – коротко бросил он.

Рашта обошла ванну и встала позади него. Она намылила губку и осторожно коснулась его широкой спины. Под ее пальцами перекатывались тугие мышцы. Она вела губкой вверх и вниз, от шеи до поясницы, чувствуя жар его кожи сквозь пену. Он молчал, откинув голову назад и прикрыв глаза. Тишину нарушало лишь плескание воды и ее собственное сбивчивое дыхание.

Ее взгляд упал на его руки, лежавшие на медных бортиках ванны. Сильные, с длинными пальцами и ухоженными ногтями. Этими руками он держал меч. Этими руками он подписывал указы. Этими руками он убил Ксавьера. А прошлой ночью эти руки причиняли ей боль и ласкали одновременно.

Внезапно он поймал ее ладонь, все еще сжимавшую губку. Он перевернул ее и провел большим пальцем по ее ладони.

– Мозоли, – констатировал он. – От тяжелой работы.

Он поднес ее руку к своим губам и легко поцеловал загрубевшую кожу в центре ладони.

Рашта замерла, пораженная. Этот жест был настолько неожиданным, настолько... нежным, что ее мозг отказывался его обрабатывать.

– Больше у тебя их не будет, – сказал он, глядя на нее снизу вверх. Его карие глаза в полумраке ванной казались почти черными, и в их глубине плескалось что-то помимо обычной властности. – Я дал тебе новую жизнь, Рашта. Роскошь, покой, безопасность. Никто в этой империи не посмеет тебя обидеть. Никто не заставит тебя таскать ведра с водой или стирать чужое белье. Взамен я прошу немного. Всего лишь твою полную и безоговорочную преданность.

Он все еще держал ее руку. Его слова были ядом, завернутым в сладкую оболочку. Он говорил о безопасности, но сам был главной угрозой. Он говорил о покое, но сам лишил ее сна. Он говорил о преданности, но требовал рабства.

– Ты понимаешь меня? – спросил он, сжимая ее пальцы чуть сильнее.

– Да... Ваше Величество, – выдохнула она.

Он отпустил ее руку.

– Продолжай.

Остаток процедуры прошел в молчании. Когда он вышел из ванны, она подала ему огромное пушистое полотенце. Он вытерся и, не одеваясь, прошел обратно в спальню. Рашта осталась в ванной, чтобы привести все в порядок. Глядя на свое отражение в потемневшем от пара зеркале, она себя не узнавала. Бледное лицо, огромные, полные страха серые глаза и припухшие от слез и его поцелуев губы. На шее алел свежий след от его прикосновения. Она была его вещью. Его клейменой собственностью.

Когда она вернулась в спальню, он уже лежал в постели, заложив руки за голову. Огонь в камине отбрасывал пляшущие тени на стены и на его тело.

– Иди сюда.

Она послушно подошла и легла на свою половину кровати, как можно дальше от него. Он тут же притянул ее к себе, снова заключая в свои объятия.

– Завтра во дворце будет прием в честь делегации из Западного Королевства, – сказал он в тишину. – Ты будешь там. Рядом со мной.

– Но я... я не могу, – испуганно прошептала она. – Что я буду там делать? Я не знаю этикета, я...

– Ты будешь стоять и красиво выглядеть, – перебил он. – Все должны видеть, кто теперь занимает мои мысли. Все должны знать, что у императора есть сокровище, которое он никому не отдаст.

Он замолчал, а потом добавил тише, словно для самого себя: – Особенно она.

Рашта не поняла, о ком он говорит, но спрашивать не посмела. Она просто лежала, чувствуя тепло его тела и слушая его дыхание. Ужас постепенно отступал, сменяясь странной, изнуряющей апатией. Она была слишком измотана, чтобы бороться, слишком сломлена, чтобы ненавидеть в полную силу.

Она закрыла глаза, и перед ее мысленным взором снова возник сад. Белые розы, забрызганные кровью. Пустые глаза Ксавьера, смотрящие в ночное небо. Она должна была ненавидеть этого мужчину, который лежал рядом. Должна была желать ему смерти.

Но когда он во сне что-то пробормотал и прижался лицом к ее волосам, в ее душе шевельнулось что-то другое. Что-то темное и неправильное. Чувство извращенной безопасности. В этом жестоком мире, полном интриг, он был самой большой и страшной силой. И эта сила теперь принадлежала ей. Или она принадлежала ей. Разница казалась все менее существенной.

Она вспомнила его поцелуй на своей ладони. Нежный, почти благоговейный. Как этот жест мог сочетаться с той жестокостью, с которой он убил Ксавьера? Как в одном человеке могли уживаться лед и пламя, чудовище и... кто? Защитник?

Рашта не знала ответа. Она только знала, что тонет. Тонет в его силе, в его власти, в этой удушающей роскоши. И где-то на дне этого омута ей начинало казаться, что дышать под водой не так уж и страшно.

На следующий день, ближе к вечеру, когда Рашта, одетая в роскошное темно-синее шелковое платье, сидела у окна, ожидая начала приема, ее взгляд случайно упал на дальний сад. Тот самый сад. Отсюда, с высоты императорских покоев, он казался маленьким зеленым пятном. Но она знала, что там, под кустами диких роз, земля все еще помнит кровь Ксавьера.

Слезы сами собой хлынули из глаз. Беззвучные, горькие, полные отчаяния и вины. Она плакала о нем, о себе, о той жизни, которую у них украли. Она так погрузилась в свое горе, что не услышала, как открылась дверь.

– Снова слезы?

Голос Совешу был холодным, как зимний ветер. Он подошел к ней, его парадный камзол, расшитый золотом, делал его еще более внушительным и грозным.

– Ты все еще смеешь оплакивать этого червя? – он схватил ее за плечо и резко развернул к себе.

– Он не был червем! – выкрикнула она сквозь рыдания, впервые осмеливаясь ему перечить. Отчаяние придало ей смелости. – Он был добрым! Он любил меня!

Лицо Совешу исказилось от ярости. Его глаза потемнели.

– Любил? – прошипел он. – Эта ничтожная крыса не знала, что такое любовь. Он хотел украсть тебя, спрятать в какой-нибудь норе, где бы ты увяла, как сорванный цветок. Я спас тебя от этой участи!

– Вы убили его! – ее голос сорвался на крик.

– Я уничтожил угрозу! – прогремел он, встряхивая ее. – Все, что принадлежит мне, должно быть в безопасности. А ты принадлежишь мне, Рашта! Твое тело, твои мысли, даже твои слезы!

Он поволок ее к окну и грубо ткнул пальцем в сторону сада.

– Смотри! Смотри туда! Там сдохла твоя жалкая мечта о свободе. Он был слаб, и он умер. Я силен, и я жив. И ты со мной. Запомни это раз и навсегда. В этом мире выживает только сила. И твоя единственная сила — это я.

Он заставил ее смотреть на этот проклятый сад, пока ее рыдания не перешли в тихие, судорожные всхлипы. Он держал ее в своих объятиях, и ее тело, предав ее волю, постепенно перестало сопротивляться. Она обмякла в его руках, утыкаясь заплаканным лицом в его расшитый золотом камзол.

Он гладил ее по волосам, жестко, властно, словно усмиряя дикое животное.

– Тише, – его голос стал глуше. – Все уже прошло. Его больше нет. Есть только мы.

Рашта подняла на него глаза. В них больше не было ненависти, только бездонная усталость и пустота. Он наклонился и коснулся ее губ своими. Поцелуй был не яростным, как в первую ночь, а долгим, глубоким, утверждающим его право на нее. Она не ответила, но и не отстранилась.

Когда он оторвался от ее губ, она почувствовала знакомый горький привкус. Привкус пепла. Пепла от ее сожженных надежд, от ее убитой любви. Но под этим пеплом пробивалось что-то еще. Пугающее, неправильное тепло, исходившее от него.

– Пойдем, – сказал он, беря ее за руку. – Нас ждут.

Она покорно пошла за ним, словно марионетка. Ее прекрасное синее платье шуршало по мраморным полам дворца. Ее рука лежала в его руке. И в этот момент Рашта поняла, что ее тюремщик не просто запер ее в клетке. Он начал перестраивать ее душу, заменяя ее собственные чувства и воспоминания своими. И самое страшное было то, что она позволяла ему это делать.