Любовь белой розы к бес страшному дракону
Две стороны одной монеты
Парадный зал тонул в гуле сотен голосов, блеске драгоценностей и тяжелом, многослойном аромате духов, воска и вина. Рашта чувствовала себя бабочкой, случайно залетевшей в змеиное гнездо. Каждый взгляд, брошенный в ее сторону, казался липким и ядовитым, каждое перешептывание за спиной – шипением. Она была не просто не на своем месте; она была аномалией, нарушением всех мыслимых правил.
Рука Совешу на ее талии была тяжелой и несгибаемой, как стальной обруч. Он не держал ее – он владел ею, демонстрируя свое право на глазах у всего двора. Его темно-синий, почти черный камзол, расшитый золотыми драконами, делал его похожим на ночное небо, полное грозовых звезд. А она, в своем платье цвета индиго, усыпанном крошечными алмазами, была лишь спутником, вращающимся вокруг его темной, непреклонной воли.
– Расслабься, – пророкотал его голос прямо ей в ухо, вызывая волну мурашек по спине. – Ты слишком напряжена. Они могут подумать, что ты недовольна своей участью.
«Недовольна?» – мысленно усмехнулась Рашта. Это слово было слишком слабым, слишком пресным для той бури отчаяния, ужаса и странного, постыдного смирения, что бушевала внутри нее. Она была сломанной вещью, выставленной на всеобщее обозрение на бархатной подушке.
– Я... я не привыкла к такому, Ваше Величество, – прошептала она, не смея поднять глаз от узора на мраморном полу.
– Привыкай, – его пальцы сжались чуть сильнее, собственнически. – Отныне это твоя жизнь.
Он подвел ее к группе сановников, чьи лица расплывались перед Раштой в маску из вежливого любопытства и плохо скрытого осуждения. Совешу представлял ее. Не как новую фаворитку, не как любовницу. Он использовал обтекаемые, но оттого еще более унизительные формулировки: «гостья моих покоев», «та, что скрашивает мое одиночество». Каждая фраза была пощечиной, напоминанием о ее истинном положении. Она была игрушкой, красивой и дорогой, но все же игрушкой.
Рашта кивала, улыбалась уголками губ, как ее учили за те несколько часов панической подготовки, и мечтала провалиться сквозь землю. Она чувствовала на себе взгляды придворных дам, чьи глаза-кинжалы оценивали ее платье, ее прическу, ее дрожащие руки. Она видела в их глазах зависть, смешанную с презрением. Зависть к ее положению рядом с императором и презрение к тому, как она его получила. Она была для них выскочкой, грязной служанкой, случайно попавшей в шелка. И они были правы.
Внезапно гул в зале стих. Музыка оборвалась на полутакте. В наступившей тишине голос церемониймейстера прозвучал оглушительно громко:
– Ее Величество Корнелия-хатун Вин Халань, единственная владычица империи Чан Синь!
Все головы, включая голову Совешу, повернулись к огромным парадным дверям. Рашта тоже посмотрела, скорее по инерции, чем из любопытства. И замерла.
Женщина, вошедшая в зал, казалось, принесла с собой порыв степного ветра и запах озоновой свежести после грозы. Она была молода, возможно, даже моложе самой Рашты, но в ее походке, в гордом изгибе шеи, в том, как она окинула взглядом замерший двор, чувствовалась сила, выкованная в битвах, а не унаследованная по праву рождения.
Светлые, почти платиновые волосы, как и у Рашты, но не мягкие и шелковистые, а тяжелые и упругие, были собраны в сложную прическу, скрепленную гребнями из черненого серебра, напоминающими когти дракона. Ее глаза, цвета холодного зимнего неба, казалось, видели всех насквозь. Она не искала одобрения, не ждала поклонения. Она просто входила в принадлежащий ей по праву мир.
На ней было платье из тяжелого бордового бархата, цвет которого напоминал Раште запекшуюся кровь. Оно было строгим, почти лишенным украшений, за исключением серебряной вышивки по подолу, изображавшей терновые ветви. Весь ее облик кричал не о роскоши, а о власти. Чистой, незамутненной и абсолютной.
«Она достигла своего мятежом», – вспомнила Рашта обрывки разговоров, подслушанных у служанок. Эта хрупкая на вид девушка свергла своего дядю-регента, возглавив армию, и взошла на трон, ступая по телам своих врагов.
Совешу слегка напрягся рядом с ней. Он шагнул навстречу гостье, и его обычная аура неоспоримого владыки впервые показалась Раште... чуть менее абсолютной. Он был императором в своем дворце, но эта девушка была императрицей в своем праве.
– Приветствую вас в Юаньской империи, Ваше Величество, – голос Совешу был ровным и гостеприимным, но Рашта уловила в нем новые, стальные нотки.
– Благодарю за теплый прием, император Совешу, – ее голос был низким и мелодичным, но без капли женской мягкости. Это был голос командира, привыкшего отдавать приказы.
Они обменялись еще несколькими протокольными фразами, и Рашта почувствовала, как голубые глаза скользнули по ней. Это был не оценивающий взгляд придворной дамы и не похотливый взгляд мужчины. Это был взгляд хищника, мгновенно оценивающего расстановку сил. Корнелия-хатун посмотрела на руку Совешу на талии Рашты, затем в ее глаза, и на долю секунды в глубине ее зрачков мелькнуло что-то похожее на... понимание? Или, может, презрение к такой очевидной слабости. Не к Раште. К Совешу. Словно он выставил на показ не сокровище, а свою собственную уязвимость, свою потребность владеть.
Раште стало холодно. Она вдруг осознала пропасть между собой и этой женщиной. Они обе были молоды, обе со светлыми волосами, но на этом сходство заканчивалось. Корнелия была мечом, сама выковавшим свою судьбу. Рашта была цветком, сорванным и поставленным в вазу, чья жизнь полностью зависела от воли хозяина. Корнелия была правителем. Рашта – вещью.
Весь оставшийся вечер Рашта не могла отвести от нее глаз. Она наблюдала, как Корнелия-хатун с легкостью ведет беседу с седовласыми министрами, как ее смех, редкий и короткий, заставляет замолчать целую группу вельмож, как она держит свой бокал с вином – не изящно оттопырив мизинец, а крепко, словно эфес меча. В ней не было ничего от той женственности, которую воспевали поэты и которую так ценили во дворце Юань. Она была силой природы, стихией, и Рашта одновременно восхищалась и ужасалась ею.
Когда прием закончился и Совешу повел ее обратно в свои покои, он был в необычайно хорошем настроении.
– Ты видела, как они смотрели на тебя? – спросил он, закрывая за ними дверь. – Весь двор теперь знает, чье сердце принадлежит мне.
Он говорил о себе, но Рашта думала о Корнелии.
– Она... она очень... – Рашта не могла подобрать слово.
– Властная? – усмехнулся Совешу, помогая ей расшнуровать платье. – Она дикарка. Выскочка, захватившая трон, пока настоящие наследники грызлись между собой. Ее империя не продержится и десяти лет.
Его пальцы скользнули по ее обнаженной спине, и он притянул ее к себе, утыкаясь лицом в ее волосы.
– Не думай о ней. Думай обо мне. Ты ведь не хочешь быть похожей на нее, правда? Холодная, одинокая, окруженная врагами. У тебя есть я. Я твоя защита.
Рашта молча кивнула, позволяя ему уложить себя в постель. Но впервые за эти дни объятия Совешу не казались ей единственным источником тепла и ужаса в мире. Теперь в ее сознании появился новый образ, новый полюс силы. И эта сила пугала ее еще больше, потому что она была свободной.
***
На следующий день Рашта проснулась от чувства удушья. Не физического – Совешу уже не было в постели, он с раннего утра был в тронном зале, – а морального. Роскошные покои, шелковые простыни, тишина, нарушаемая лишь пением птиц за окном, – все это казалось стенами самой изысканной в мире тюрьмы.
Ей нужно было на воздух. Не в маленький, вымощенный плиткой внутренний дворик, куда ей разрешалось выходить, а туда, где есть земля и настоящие деревья. Движимая внезапным, отчаянным порывом, она накинула простое утреннее платье – одно из немногих, не расшитых жемчугом и золотом, – и выскользнула из покоев. Стражники у дверей удивленно посмотрели на нее, но не посмели остановить. Все знали, кто она.
Она шла по коридорам дворца наугад, стараясь держаться подальше от центральных залов, и вскоре очутилась в той части дворцового комплекса, где редко бывала. Здесь, за гостевыми павильонами, раскинулся огромный тренировочный сад. Не такой запущенный, как тот, где умер Ксавьер, но и не такой выхолощенный, как парадные сады императора. Здесь росли высокие, старые деревья, а трава была густой и немного дикой.
Рашта вдохнула полной грудью влажный утренний воздух, пахнущий землей и листвой. На мгновение ей показалось, что она снова свободна. Она медленно пошла по тропинке, наслаждаясь тишиной и одиночеством.
Внезапно тишину пронзил резкий, хлесткий звук, за которым последовал глухой удар. *Тхвак!*
Рашта вздрогнула и замерла, прислушиваясь. Через несколько секунд звук повторился. *Тхвак!* Он доносился откуда-то с поляны впереди. Любопытство, смешанное с тревогой, заставило ее пойти дальше.
Она осторожно выглянула из-за ствола старой плакучей ивы. На поляне, спиной к ней, стояла женская фигура. На ней были не шелка, а облегающие кожаные штаны и простая туника – одежда, которую Рашта никогда не видела на женщинах при дворе. Фигура была стройной и гибкой. В руках она держала большой, искусной работы лук.
В нескольких десятках шагов от нее стояли мишени. Девушка плавно подняла лук, натянула тетиву до самого уха, на мгновение замерла, а затем отпустила. Стрела с тихим свистом сорвалась с места и через мгновение вонзилась точно в центр мишени. *Тхвак!*
Рашта затаила дыхание. Это была Корнелия-хатун. Без своего бордового платья, без свиты и регалий, она выглядела еще более опасной. Каждое ее движение было выверенным и смертоносным. Она не просто стреляла; она танцевала со смертью. Она извлекла еще одну стрелу из колчана, лежавшего на земле, и повторила движение. Снова точно в цель.
Рашта была заворожена. Она смотрела, как напрягаются мышцы на спине императрицы, как ветер играет с несколькими выбившимися из прически платиновыми прядями, как сосредоточенно и холодно ее лицо в профиль. Это была та самая сила, которая вчера так напугала и восхитила ее. Сила, которой у Рашты никогда не было.
Она так увлеклась зрелищем, что не заметила, как сделала шаг вперед и наступила на сухую ветку. Хруст прозвучал в утренней тишине, как выстрел.
В то же мгновение Корнелия-хатун развернулась. Это было не женское движение, не изящный поворот. Это был молниеносный, хищный рывок, отточенный сотнями боев. В одно неуловимое движение она выхватила из колчана новую стрелу, вложила ее в лук и натянула тетиву, направляя острие прямо в грудь Раште.
Мир для Рашты сузился до этого наконечника стрелы, поблескивающего в утреннем солнце, и двух ледяных голубых глаз, смотревших на нее поверх древка. Время замерло. Она не успела даже испугаться. Она увидела перед собой не женщину, а воплощенную смерть, готовую нанести удар. Воспоминание о том, как Совешу убил Ксавьера, пронеслось в ее мозгу – та же скорость, та же безжалостная эффективность.
Издав тонкий, сдавленный писк, похожий на писк пойманного мышонка, Рашта зажмурилась, ожидая неизбежного.
Прошла секунда, другая. Ничего не произошло.
Она робко приоткрыла один глаз. Корнелия-хатун все еще стояла в той же позе, но ее брови были удивленно приподняты, а в глазах больше не было убийственного холода. Она медленно, почти нехотя, опустила лук.
– Ой... извини, – произнесла она.
Голос был спокойным, даже немного смущенным, но именно эта обыденность и напугала Рашту до смерти. Для этой женщины направить на кого-то смертельное оружие было рефлексом. Привычкой. Как для Рашты – опустить глаза при виде знатного господина.
– Я... я не хотела... я просто гуляла... простите, Ваше Величество, – залепетала Рашта, пятясь назад. Ноги ее не держали, сердце колотилось где-то в горле.
– Привычка, – коротко бросила Корнелия, отворачиваясь и вешая лук на плечо. Она подошла к мишени и с силой выдернула из нее стрелы. – В моем доме тихий шорох в кустах обычно означает, что кто-то пришел тебя убить.
Она обернулась и посмотрела на Рашту долгим, изучающим взглядом.
– Ты – та девушка императора Совешу. Рашта, верно?
Рашта лишь судорожно кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Корнелия хмыкнула, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.
– Он держит тебя в золотой клетке, птичка. Но даже самые красивые клетки остаются клетками. А хищники всегда кружат снаружи.
Она в последний раз окинула Рашту своим пронзительным взглядом, от которого у той по коже пробежал холодок.
– Будь осторожна. Не только с ним. В этом дворце стены умеют слушать, а тени – убивать. И не все из них делают это по приказу императора.
С этими словами Корнелия-хатун развернулась и, не оглядываясь, широким, пружинистым шагом пошла прочь, оставив Рашту одну на поляне.
Рашта стояла еще несколько минут, дрожа всем телом. Ее отчаянный порыв к свободе обернулся столкновением с силой, еще более страшной и непонятной, чем жестокая власть Совешу. Власть Совешу была предсказуемой: он был хозяином, и он защищал свою собственность, уничтожая все, что ей угрожало. Власть Корнелии была другой – дикой, свободной и непредсказуемой. Она была хищницей, которая сама выбирает, когда нападать, а когда проходить мимо.
Страх перед Корнелией был иным. Совешу пугал ее тем, что мог сделать с ней. Корнелия пугала ее тем, кем она была.
Не помня себя, Рашта развернулась и побежала. Она бежала прочь от этой поляны, от этого сада, от этих ледяных глаз и смертоносных стрел. Она бежала обратно в свою золотую клетку, которая внезапно показалась ей не тюрьмой, а единственным безопасным местом в этом ужасном, полном хищников мире.
Задыхаясь, она влетела в императорские покои, пронеслась мимо ошеломленных служанок и заперлась в спальне. Она бросилась на огромную кровать, вдыхая запах простыней, все еще хранивший слабый след Совешу – сандал, металл и его личный, мускусный запах. Запах ее тюремщика. Запах ее единственного защитника.
Она зарылась лицом в подушку, и ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. Но плакала она уже не о Ксавьере и не об утраченной свободе. Она плакала от страха и от осознания собственной ничтожности.
В мире, где правили такие, как Совешу и Корнелия, у маленькой птички было только два пути: быть съеденной или сидеть в клетке под защитой сильного хозяина.
И в этот момент, дрожа от пережитого ужаса, Рашта поняла, что начинает цепляться за прутья своей клетки не только из страха, но и из желания выжить. А ее тюремщик, ее чудовище, казался ей теперь не таким уж и страшным на фоне ледяной и свободной императрицы с луком в руках.