← Назад к обзору

Любовь без границ

Блики костра и шепот вечности

Субботний вечер в загородном доме Громовых напоминал кадры из какого-то старого, уютного фильма о семейном счастье. Здесь всё было пропитано запахом хвои, жареного на углях мяса и дорогого табака, который курил отец Глеба, Виктор Николаевич. После того первого, фальшивого ужина прошло немало времени, и теперь я чувствовала себя здесь не актрисой на сцене, а частью чего-то настоящего.

Ирина, мама Глеба, сидела на качелях, напевая какой-то мотив из своей молодости. Она была удивительной женщиной: несмотря на статус и богатство, в ней сохранилась та девичья легкость, которую Глеб, кажется, унаследовал вместе с ямочками на щеках.

– Маш, ну-ка, подпевай! – Ирина весело подмигнула мне, похлопывая по сиденью рядом с собой. – Глеб говорит, ты на филфаке все народные песни выучила.

Я рассмеялась, чувствуя, как тепло разливается по телу.

– Ирина Сергеевна, я больше по текстам, чем по вокалу, но попробую!

Мы затянули что-то мелодичное и простое. Глеб в это время возился у гриля вместе с отцом. Я видела, как он то и дело оборачивается, бросая на меня быстрые, собственнические взгляды. Его высокая фигура в простой черной футболке выделялась на фоне заката. Он выглядел таким спокойным, таким домашним, что трудно было поверить: этот человек — гроза университетского ринга.

Когда стемнело, мы переместились в большую деревянную беседку, увитую диким виноградом. Воздух стал прохладным, по-осеннему кусачим.

– Холодает, – заметил Виктор Николаевич, поправляя воротник куртки.

Глеб тут же поднялся, не говоря ни слова. Через минуту он вернулся из дома, неся в руках огромный, пушистый шерстяной плед. Он подошел ко мне сзади и бережно укутал мои плечи, задержав ладони на моих руках чуть дольше, чем того требовали приличия.

– Мелочь, не замерзла? – тихо спросил он мне прямо в ухо, обдавая жаром своего дыхания.

– Теперь нет, – улыбнулась я, плотнее кутаясь в колючую, но теплую ткань.

– Это хорошо, – он сел рядом, притягивая меня к себе под пледом. – А то мама мне не простит, если ты завтра проснешься с насморком.

Мы сидели так долго, слушая треск сверчков и неспешные разговоры старших о бизнесе, о планах на зиму, о каких-то общих знакомых. В этой простоте было столько магии, что мне не хотелось, чтобы вечер заканчивался. Но время неумолимо близилось к полуночи.

– Ну что, молодежь, – Ирина поднялась, сладко потянувшись. – Мы с отцом пойдем отдыхать. Ваша комната на втором этаже, та, что в конце коридора, помнишь, Глеб? Я там всё приготовила.

– Помню, мам. Спокойной ночи.

Когда мы остались одни, в беседке повисла странная, звенящая тишина. Глеб не спешил уходить. Он смотрел на тлеющие угли костра, и в его глазах отражались крошечные искры.

– Пойдем? – он коснулся моей щеки.

– Пойдем, – выдохнула я, чувствуя, как сердце начинает отбивать чечетку о ребра.

Мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице. Дом спал, наполненный звуками старого дерева и далеким шумом ветра. Комната, которую нам выделили, была просторной, с огромным окном, выходящим в сад. На широкой кровати лежало белоснежное белье, а на тумбочке горел ночник, отбрасывая мягкие тени на стены.

Глеб закрыл дверь на защелку. Этот тихий звук отозвался во мне дрожью. Я стояла посреди комнаты, всё еще кутаясь в плед, хотя здесь было тепло.

– Маш, ты чего? – он подошел вплотную, заглядывая мне в глаза. – Ты бледная какая-то.

– Я… просто волнуюсь, Глеб, – честно призналась я.

Он усмехнулся своей фирменной полуулыбкой и осторожно забрал у меня плед, откладывая его на кресло.

– Ты меня боишься? После всего, что было?

– Не тебя, – я замялась, глядя на свои босые ноги. – Просто… этот момент. Я боюсь, что я не такая, как те девушки, которые у тебя были. Что я… ну, ты понимаешь.

Глеб взял мои руки в свои, согревая их. Его ладони были огромными по сравнению с моими, сухими и надежными.

– Маш, послушай меня, – его голос стал серьезным и глубоким. – Когда ты тогда в универе сказала, что я у тебя первый… ты видела мое лицо?

Я кивнула.

– Я тогда чуть с ума не сошел от осознания этого. Не потому, что это какой-то трофей. А потому, что ты доверила мне самое ценное. Свою чистоту. Свое «впервые». Для меня это важнее всех побед на ринге, понимаешь?

– Но мне всё равно страшно раздеваться, – прошептала я, чувствуя, как краснею до корней волос. – Я ведь обычная. Не как модели из журналов.

Глеб издал короткий, гортанный смешок и притянул меня к себе, обнимая за талию.

– Обычная? Кузнецова, ты издеваешься? Ты — самое красивое, что я видел в жизни. Каждая твоя родинка, каждый изгиб… я мечтал об этом месяцами.

Он начал медленно расстегивать пуговицы на моей рубашке. Его пальцы, обычно такие точные и быстрые в бою, сейчас слегка подрагивали. Это открытие поразило меня больше всего: Глеб Громов, уверенный в себе бабник и атлет, волновался не меньше моего.

– Я буду очень осторожен, – пообещал он, касаясь губами моего виска. – Только скажи, если захочешь остановиться. Я не сделаю ничего, чего ты не хочешь.

Когда рубашка соскользнула с моих плеч, я зажмурилась, ожидая оценки, критики или разочарования. Но вместо этого я почувствовала его губы на своей шее, нежные, почти невесомые поцелуи, которые спускались всё ниже.

– Маша, – выдохнул он мне в кожу. – Открой глаза. Посмотри на меня.

Я заставила себя поднять веки. Глеб смотрел на меня с таким нескрываемым восхищением, с такой жаждой и нежностью одновременно, что все мои страхи начали таять, как весенний снег. В его глазах я видела не хищника, а человека, который нашел свое сокровище.

Он подхватил меня на руки и бережно опустил на кровать. Прохлада простыней контрастировала с его обжигающим телом. Когда он сам избавился от одежды, я на мгновение замерла, пораженная его силой: рельефные мышцы, шрамы, мощные плечи. Он был воплощением мужественности, и он принадлежал мне.

– Ты прекрасна, – прошептал он, нависая сверху и опираясь на локти, чтобы не раздавить меня своим весом.

Его поцелуи становились всё более настойчивыми, жадными. Я чувствовала, как внутри меня разгорается пожар, о существовании которого я и не подозревала. Страх ушел, уступив место какому-то первобытному, сладкому томлению. Каждое его прикосновение отзывалось во мне электрическим разрядом.

Когда наступил тот самый момент, которого я так боялась, я невольно вскрикнула, вцепившись пальцами в его плечи. Глеб тут же замер.

– Тише, тише, маленькая, – он покрывал мое лицо поцелуями, слизывая выступившие слезинки. – Всё хорошо. Я здесь. Дыши.

Он ждал, давая мне привыкнуть, заполняя собой всё мое пространство, все мои мысли. И когда боль сменилась странным, нарастающим чувством полноты и единства, я сама потянулась к нему, ища его губы.

Это не было похоже на то, что пишут в книгах. Это было лучше. Это было падение в бездну, где не было никого, кроме нас двоих, где время остановилось, а мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Глеб двигался ритмично, сдерживая свою мощь, подстраиваясь под каждый мой вздох, под каждое движение моих бедер.

– Моя… – хрипло шептал он, зарываясь лицом в мои волосы. – Только моя, Маша.

В какой-то момент я почувствовала, что земля уходит из-под ног. Ослепительная вспышка удовольствия накрыла меня с головой, заставляя выгнуться и выкрикнуть его имя. Глеб ответил мощным, сокрушительным толчком, содрогаясь всем телом, и замер, тяжело дыша мне в плечо.

Мы лежали в тишине, сплетенные руками и ногами, слушая, как наши сердца пытаются войти в привычный ритм. Лунный свет падал на кровать, серебря нашу кожу.

– Ты как? – Глеб приподнялся, заглядывая мне в лицо. Он выглядел умиротворенным и каким-то невероятно гордым.

– Я… я в порядке, – я улыбнулась, чувствуя приятную тяжесть во всем теле. – Даже лучше, чем в порядке.

Он притянул меня к себе, накрывая нас обоих одеялом.

– Знаешь, Кузнецова, – он поцеловал меня в кончик носа. – Я ведь до последнего не верил, что это происходит на самом деле. Что ты здесь, со мной.

– Почему? – удивилась я.

– Потому что ты слишком хорошая для такого, как я. Я ведь привык всё ломать, крушить. А ты… ты меня как будто заново собрала. И то, что я у тебя первый… Маш, я это никогда не забуду. Обещаю.

Я прижалась к его груди, слушая его размеренный пульс.

– Глеб?

– Да, мелочь.

– А ты правда рад, что я была девственницей?

Он замолчал на мгновение, а затем сильнее сжал меня в объятиях.

– Мало сказать «рад». Для мужчины это… это как знак высшего доверия. Ты пустила меня туда, где никого не было. Ты позволила мне стать твоим миром. Я чувствую себя так, будто выиграл самый главный титул в своей жизни.

Я закрыла глаза, засыпая под его мерное дыхание. За окном шумел сад, где-то внизу тикали старые часы, а здесь, на втором этаже дома Громовых, рождалось нечто такое, что было гораздо сильнее случайного столкновения в университете.

Капкан не просто захлопнулся. Он превратился в нерушимую связь. И я знала, что завтра утром, когда я проснусь в его руках, я не буду жалеть ни о чем. Потому что Глеб Громов, мой боксер и мой защитник, действительно стал моим первым и, я верила всем сердцем, последним.