Любовь дракона
Призраки в золотых коридорах
Старший евнух Хонг стоял за тяжелой парчовой портьерой, затаив дыхание. Его старое, иссеченное морщинами лицо в полумраке коридора напоминало восковую маску. Он служил при дворе Юань уже сорок лет и знал, что стены дворца обладают не только ушами, но и долгой памятью. Слова, слетевшие с губ этой девчонки, Рашты, обожгли его слух.
«Вы убили мою душу... Каждую ночь вы будете видеть мою ненависть...»
Хонг сжал кулаки, пряча дрожащие руки в широких рукавах шелкового халата. Глупая, неблагодарная девчонка. Император Совешу, его господин, ради которого Хонг готов был вырвать собственное сердце, осыпал эту рабыню милостями, которые не снились и принцессам крови. А она смела бросать ему в лицо проклятия, оскверняя величие трона своей скорбью по ничтожному самозванцу Ксавьеру.
– Предательница, – едва слышно прошелестел Хонг, когда шаги императора стихли в глубине анфилады. – Змея, пригретая на груди льва.
Он знал, что Совешу ослеплен. Любовь императора была сродни лихорадке – она лишала его рассудка, делала уязвимым. А уязвимый император – это слабая империя. Хонг не мог допустить, чтобы эта беловласая сирена погубила его господина. Но идти наперекор воле Совешу напрямую было самоубийством. Оставался лишь один путь – путь теней и старых интриг.
Вдовствующая императрица Лян жила в Восточном павильоне, окруженная ароматами горьких благовоний и холодной роскошью. Она не была родной матерью Совешу, и их отношения напоминали перемирие двух хищников на узкой тропе. Хонг помнил, как много лет назад она пыталась отравить юного принца, чтобы расчистить дорогу к власти, но Совешу выжил, окреп и загнал «мать» в позолоченную клетку почета и забвения.
Хонг проскользнул в её покои через потайной ход, предназначенный для слуг.
– Ваше Величество, – он склонился в глубоком поклоне перед женщиной, чье лицо, несмотря на возраст, сохранило следы былой карающей красоты.
– Старый лис Хонг, – императрица Лян не оторвала взгляда от вышивки шелком. – Что заставило тебя покинуть тень твоего обожаемого господина и явиться к той, кого ты презираешь?
– Верность империи, госпожа, – Хонг поднял голову. – В покоях императора поселилась скверна. Девушка по имени Рашта. Она не просто служанка. Она – яд, который капля за каплей убивает волю Его Величества. Она призналась в любви к изменнику и поклялась императору в вечной ненависти.
Императрица Лян медленно отложила иглу. В её узких глазах блеснул опасный огонек. Она ненавидела Совешу, но еще больше она ненавидела беспорядок. Идея использовать эту девчонку, чтобы ударить по самолюбию пасынка, показалась ей заманчивой.
– Ненависть в постели императора? – она сухо рассмеялась. – Это вульгарно. Но это дает мне повод вмешаться. Приведи её ко мне. Сейчас же, пока Совешу на утреннем совете.
***
Рашта сидела у окна, глядя на пустой сад, где еще несколько дней назад она была счастлива. Её пальцы машинально перебирали складки дорогого платья, которое казалось ей тяжелее железных кандалов. Когда двери распахнулись и в комнату вошли гвардейцы в черных доспехах, она даже не вздрогнула.
– Госпожа Рашта, вдовствующая императрица желает вас видеть, – холодно произнес офицер.
Её вели через бесконечные залы, и шепот придворных сопровождал её, словно шелест сухой листвы. В Восточном павильоне было холодно. Императрица Лян сидела на возвышении, окруженная своими фрейлинами, чьи лица выражали лишь брезгливое любопытство.
– Так вот ты какая, – голос вдовствующей императрицы ударил, как хлыст. – Белая шерсть, серые глаза... Ты похожа на приблудную кошку, которую мой сын подобрал в канаве.
– Я лишь служанка, Ваше Величество, – тихо ответила Рашта, опуская глаза.
– Ты – изменница! – выкрикнула Лян, ударив ладонью по подлокотнику кресла. – Мне донесли о твоих связях с мертвым евнухом и о твоих дерзких речах в спальне императора. Ты смеешь осквернять ложе правителя своими мыслями о другом мужчине? Ты смеешь угрожать ему своей ненавистью?
Рашта подняла голову. В её взгляде не было страха, только бесконечная, выжженная пустыня.
– Ксавьер не был изменником. Он был человеком, который любил меня. А император... он просто взял то, что ему не принадлежит.
По залу пронесся вздох ужаса. Императрица Лян побледнела от такой неслыханной дерзости.
– В темницу её, – приказала она, махнув рукой. – Бросьте её в самый глубокий ярус, где стены сочатся сыростью. Пусть там рассказывает крысам о своей любви. Я сама займусь её допросом, когда она начнет молить о свете солнца.
Рашту грубо схватили за руки. Её тащили по лестницам вниз, туда, где кончался блеск золота и начинался смрад гниения. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась, отрезая последний луч света. Она осталась в полной темноте, на холодном каменном полу.
Она не плакала. Слез больше не осталось. Рашта прижалась спиной к влажной стене и закрыла глаза. Ей казалось, что в этой тьме она снова видит Ксавьера. Он протягивал к ней руки, и его горло больше не было залито кровью.
– Скоро, – прошептала она. – Скоро я приду к тебе.
Часы сливались в вечность. Холод пробирал до костей, а крысы скреблись где-то совсем рядом. Рашта впала в забытье, в котором боль смешивалась с видениями. Ей чудилось, что Совешу снова касается её, и она содрогалась во сне.
Вдруг тишину нарушил грохот. Скрип металла, быстрые шаги и крики стражников, которые внезапно оборвались. Дверь темницы распахнулась с такой силой, что ударилась о камень.
В проеме стоял высокий силуэт. Факелы в руках его свиты отбрасывали длинные, пляшущие тени. Совешу вошел в камеру, его плащ развевался, словно крылья огромной ночной птицы. Его лицо было искажено яростью, какой Рашта еще никогда не видела.
– Кто позволил?! – его голос громом отразился от сводов. – Кто посмел коснуться моей собственности?!
Он бросился к ней, опускаясь на колено прямо в грязь. Его сильные руки подхватили её хрупкое тело, прижимая к груди. Рашта вздрогнула, пытаясь отстраниться, но у неё не было сил.
– Рашта... Рашта, посмотри на меня, – он почти умолял, и в его голосе проскользнула нотка искреннего отчаяния, которую он так тщательно скрывал под маской властности.
Он вынес её на руках из подземелья. Весь двор замер в оцепенении, когда император прошел через главный зал, прижимая к себе грязную, изможденную служанку. Вдовствующая императрица стояла на балконе, её лицо было белым от ярости, но она не посмела произнести ни слова, встретившись взглядом с пасынком. В этом взгляде была неприкрытая угроза смерти.
Совешу принес её в свои личные покои – не в те, что были отведены ей, а в святая святых дворца. Он сам опустил её в ванну с теплой водой, пахнущей розами, игнорируя протесты служанок. Он сам вытирал её волосы мягким полотном, словно она была бесценной фарфоровой статуэткой, которую он едва не разбил.
Когда её переодели в чистые шелка и уложили на его огромную кровать, Рашта наконец заговорила. Её голос был едва слышен.
– Я думала, это вы приказали, господин... Думала, вы решили, что смерть в темнице – лучшее наказание за мою ненависть.
Совешу сел на край кровати, взяв её бледную, холодную ладонь в свои теплые руки. Его большой палец медленно поглаживал её кожу.
– Я никогда не причиню тебе вреда, Рашта, – тихо сказал он, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на раскаяние. – То, что произошло между нами... я взял то, что мое. Но я не хочу твоей смерти. Кто-то рассказал вдовствующей императрице про нас. Про то, что ты говорила мне ночью. Она решила, что может использовать тебя против меня.
Он наклонился ниже, его дыхание коснулось её щеки.
– Не переживай, я всё улажу. Те, кто открыл рот, замолчат навсегда. А ты пока лучше отдохни. Ты в безопасности. Здесь никто не посмеет даже взглянуть на тебя без моего дозволения.
Он нежно обнял её, притягивая к себе. Рашта замерла. Её сердце колотилось, как пойманная птица. Она ненавидела его. Она должна была оттолкнуть его, закричать, вцепиться ногтями в его лицо. Но холод подземелья всё еще сидел в её костях, а тепло его тела было таким реальным, таким живым.
На одну короткую, постыдную секунду она позволила себе расслабиться. Она закрыла глаза и прислонилась лбом к его плечу, вдыхая запах сандала и вина. Это не было прощением. Это было истощением.
Совешу почувствовал это мимолетное движение и торжествующе улыбнулся в темноту. Он верил, что побеждает. Он верил, что золото, власть и его собственная страсть со временем выжгут из её памяти имя Ксавьера.
– Спи, моя маленькая Рашта, – прошептал он, целуя её в макушку. – Завтра мир будет принадлежать только нам двоим.
Рашта лежала в его объятиях, слушая мерный стук его сердца. Она знала, что за стенами этой спальни Хонг уже точит новые ножи, а императрица Лян плетет новые сети. Она знала, что Совешу никогда не поймет разницы между любовью и обладанием.
Но в этой тишине, притворяясь спящей, она дала себе еще одну клятву. Она будет жить. Она станет самой красивой, самой покорной и самой опасной вещью в этом дворце. Она научится играть по их правилам, пока не найдет способ разрушить эту золотую клетку до основания.
«Ты думаешь, что спас меня, Совешу, – думала она, чувствуя, как его рука собственнически покоится на её талии. – Но ты лишь пригрел в своей постели призрак, который однажды выпьет твою жизнь до капли».
За окном занималась заря, окрашивая шторы в нежно-розовый цвет. Дворец Юань просыпался, готовый к новым интригам и новым жертвам. А в сердце императора, баюкающего свою молчаливую добычу, крепла уверенность в том, что он наконец-то обрел свое истинное сокровище. Он не видел, что глаза Рашты, открытые в полумраке, оставались холодными и серыми, как сталь меча, убившего её любовь.