← Назад к обзору

Любовь может растопить даже холодные сердца

Изумрудный яд в черном флаконе

– Ты слишком громко думаешь, – Уэнсдей даже не подняла взгляда от клавиш печатной машинки. – Этот шум в твоей голове мешает мне подбирать эпитеты для описания твоего катастрофического падения.

Локи, который до этого момента мерил комнату шагами, замер. Его движения, даже в лишенном магии состоянии, сохраняли кошачью грацию, но сейчас в них сквозило нечто новое — нервное напряжение, граничащее с благоговением. Он подошел к окну, за которым сгущались сумерки, окрашивая территорию академии «Невермор» в оттенки запекшейся крови.

– Мои мысли — это единственное, что у меня осталось, маленькая ведьма, – отозвался он, и его голос, лишенный привычного высокомерия, прозвучал странно надломленно. – Лишившись сил, я чувствую себя так, словно с меня содрали кожу. Каждый звук, каждый запах... твои духи с ароматом формальдегида и лакрицы... всё бьет по чувствам с неистовой силой.

– Это называется «быть человеком», – Уэнсдей наконец остановилась. Каретка машинки звякнула, возвещая о конце строки. – Довольно жалкое состояние, не так ли? Постоянная уязвимость, зависимость от кислорода и потребность в одобрении. В твоем случае — еще и зависимость от собственной лжи, которая теперь не подкреплена магическим мороком.

Локи обернулся. Его изумрудные глаза, лишенные божественного блеска, все еще оставались пугающе глубокими. Он внимательно изучал Уэнсдей: ее идеальную осанку, бледные пальцы, замершие над клавишами, и тугой воротничок, который казался удавкой.

– Моя мать никогда не ошибалась в своих видениях, – произнес он тише. – Она видела тебя. Рисовала твой портрет на шелке, когда я был еще ребенком. Я думал, это сказка. Утешение для принца, который не находит покоя в золотых чертогах Асгарда. Но теперь, глядя на тебя, я понимаю... Она видела не просто женщину. Она видела мою погибель. Или мое искупление.

– Не льсти себе, – отрезала Уэнсдей, вставая со стула. Она подошла к нему, и Локи невольно напрягся. – Я не собираюсь быть ни тем, ни другим. Аддамсы не спасают души, мы их коллекционируем. Если ты действительно тот, о ком говорила твоя мать, то твое «искупление» будет выглядеть как медленное, мучительное препарирование твоего эго. Ты готов к тому, что я выпотрошу твою гордыню и оставлю только то, что действительно имеет значение?

Локи усмехнулся, и в этой усмешке промелькнула тень прежнего бога обмана.

– Ты уже начала это делать, когда из твоих глаз пошла кровь. Я никогда не видел такой силы. Ты заглянула в нити времени, которые недоступны даже Хеймдаллю. Что ты почувствовала, Уэнсдей? Когда увидела... нас?

Уэнсдей не отвела взгляда. Ее лицо оставалось непроницаемой маской, но внутри нее все еще вибрировало эхо того видения. Она помнила жар его рук, тяжесть золотого венца и крик младенца, который звучал как раскат грома.

– Я почувствовала тошноту, – солгала она, и Локи мгновенно это уловил.

– Ложь, – мягко проговорил он, делая шаг навстречу. – Ты сама сказала, что чувствуешь фальшь за километр. Но сейчас ты лжешь самой себе. Твое сердце забилось быстрее, когда я коснулся тебя. Твои зрачки расширились не от боли, а от узнавания.

– Мое сердце бьется быстрее только в предвкушении катастрофы, – Уэнсдей сократила дистанцию до минимума. – А ты — самая масштабная катастрофа, которую я когда-либо встречала. Ты бог, который потерял всё, упал в грязь и теперь пытается найти убежище в комнате девочки-подростка. Это почти поэтично в своей никчемности.

– И все же ты не выставила меня вон, – Локи медленно поднял руку, не решаясь коснуться ее, помня о последствиях. – Ты позволила своей матери оставить меня здесь. Почему?

– Потому что мне интересно наблюдать за процессом разложения, – она посмотрела на его пальцы, зависшие в воздухе. – Наблюдать, как бог учится быть смертным. Как он учится чувствовать вину, ответственность... любовь. Последнее — самая опасная форма безумия. Я хочу задокументировать каждый этап твоего падения.

– Или моего восхождения, – возразил Локи. – Если то, что ты видела, правда... если у нас будет наследник... то я должен стать кем-то большим, чем просто изгнанник. Я должен стать достойным той тьмы, что живет в тебе.

В этот момент дверь в комнату без стука распахнулась. Вещь, живая кисть руки, быстро забарабанил пальцами по паркету, привлекая внимание. За ним вошла Мартиша, переодевшаяся в еще более облегающее черное платье с кружевными рукавами, напоминающими паутину.

– Уэнсдей, дорогая, обед подан, – Мартиша окинула Локи оценивающим взглядом. – Наш гость выглядит так, будто ему не помешала бы порция настоящей асгардской медовухи, но, боюсь, придется довольствоваться моим фирменным настоем из белладонны и слез грешников. Это отлично тонизирует сосуды.

– Благодарю, леди Мартиша, – Локи склонил голову в изысканном поклоне. – Ваше гостеприимство... необычно.

– О, это только начало, – Мартиша загадочно улыбнулась. – Уэнсдей, я надеюсь, ты объяснила мистеру Локи правила нашего дома? Никаких заговоров до завтрака и никакой лжи за столом. Мой муж Гомес очень чувствителен к неискренности, это портит ему аппетит.

– Он скоро поймет, что здесь ложь карается хуже, чем в Хельхейме, – бросила Уэнсдей, направляясь к выходу. – Идем, «принц». Посмотрим, сможешь ли ты пережить знакомство с моим отцом.

Обед в академии «Невермор» для семьи Аддамс всегда был ритуалом. Гомес Аддамс, уже прибывший в школу по случаю «непредвиденного магического инцидента» с дочерью, сидел во главе стола, полируя фамильный кинжал. Увидев Локи, он вскочил, его глаза заблестели от восторга.

– О! Наш нежданный гость! – воскликнул Гомес, обнимая Локи так крепко, что у того хрустнули ребра. – Падший бог! Какая драма! Какое величие в этом изгнании! Уэнсдей, дорогая, ты всегда знала, как притащить в дом самую изысканную трагедию!

– Отец, он просто упал с неба, – сухо заметила Уэнсдей, садясь на свое место. – Не делай из этого представление.

– Но это и есть представление! – Гомес усадил Локи на стул. – Расскажите мне, мой друг, каково это — лишиться трона? Какое это восхитительное чувство пустоты и отчаяния! Я завидую вам!

Локи, ошарашенный таким приемом, на мгновение потерял дар речи. В Асгарде его презирали за неудачи, в Мидгарде его боялись. Но здесь... здесь его поражение воспринимали как высшее достижение.

– Это... весьма специфический опыт, – выдавил он, глядя на тарелку, где что-то подозрительно шевелилось под соусом.

– Он видит будущее, папа, – сказала Уэнсдей, глядя прямо на Локи. – Точнее, я вижу его будущее, когда касаюсь его. И оно довольно... специфическое.

Гомес и Мартиша обменялись быстрыми взглядами. В воздухе повисло напряжение, которое можно было резать ножом.

– Видения нашей дочери никогда не врут, – тихо произнесла Мартиша, помешивая свой напиток. – Если она увидела в тебе часть нашей семьи, значит, так тому и быть. Но помни, Локи из Асгарда: Аддамсы верны друг другу до гроба и несколько столетий после него. Если ты предашь ее доверие, смерть покажется тебе милосердным избавлением.

Локи посмотрел на Уэнсдей. Она сидела абсолютно неподвижно, ее взгляд был прикован к нему. В этом взгляде не было нежности, но была какая-то первобытная, неоспоримая связь. Он понял, что эта маленькая, мрачная девушка — самое опасное существо, которое он когда-либо встречал. И самое притягательное.

– Я уже предал всех, кого мог, – ответил Локи, и его голос окреп. – Своего отца, своего брата, свой народ. Мне нечего больше терять, кроме этого странного будущего, которое она мне показала. Я не прошу вашей милости. Но я приму этот вызов.

– Прекрасно! – Гомес хлопнул в ладоши. – Тогда за будущее! За хаос, за кровь и за маленьких Аддамсов-Асгардцев, которые когда-нибудь сожгут этот мир дотла!

После обеда Уэнсдей и Локи вышли на балкон. Дождь начал барабанить по крыше, смывая пыль с каменных горгулий.

– Мой отец склонен к театральности, – сказала Уэнсдей, глядя на капли дождя. – Но он прав в одном. Мои видения — это не просто картинки. Это приговор.

– Ты боишься его? – спросил Локи, вставая рядом.

– Я ничего не боюсь, – она повернулась к нему. – Но мысль о том, что я могу принадлежать кому-то... что я могу позволить кому-то изменить мой идеальный порядок... это раздражает.

– Ты тоже изменишь меня, – Локи рискнул и коснулся ее руки. На этот раз видение не было таким сокрушительным, лишь легкая вспышка тепла. – Ты сделаешь меня человеком. Не в плане слабости, а в плане... сердца. Я чувствую, как оно начинает биться, когда ты рядом. И это пугает меня больше, чем гнев Таноса.

Уэнсдей посмотрела на их соединенные руки. Ее бледная кожа контрастировала с его, все еще хранящей золотистый оттенок Асгарда.

– Если ты решишь остаться, – произнесла она медленно, – тебе придется подчиниться моим правилам. Ты забудешь о своих играх в бога. Ты станешь моей тенью, моим соучастником. И когда придет время... ты станешь отцом того, кто унаследует мою тьму и твое коварство.

Локи склонился к ней, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от ее лица. Он чувствовал холод, исходящий от нее, и он был ему дороже любого солнечного света.

– Я подчиняюсь, – прошептал он. – Не как раб, но как тот, кто нашел свой дом в самом темном углу вселенной.

Уэнсдей не отстранилась. На мгновение ее губы дрогнули в чем-то, что у обычных людей могло бы сойти за улыбку, но у нее это было обещанием грядущей бури.

– Хорошо, – сказала она. – А теперь иди в подвал. Тебе нужно научиться затачивать гильотину. Это будет твоим первым уроком человечности.

Локи рассмеялся — искренне и чисто, чего с ним не случалось веками. Он шел за ней по темным коридорам «Невермора», понимая, что его старая жизнь закончена. Впереди была неизвестность, боль и странная, готическая любовь, которая была сильнее любой магии. И где-то там, в тумане будущего, он уже видел маленькую фигурку с черными волосами и зелеными глазами, ради которой он был готов стать кем угодно — даже порядочным человеком.

Но только если Уэнсдей будет держать его за руку. Ведь только она могла видеть правду в его бесконечной лжи. И только она могла сделать его сердце живым, даже если для этого ей пришлось бы его разбить.