← Назад к обзору

Любовь может растопить даже холодные сердца

Колыбель из воронова крыла и пепла

– Ты держишь нож так, будто боишься его обидеть, – Уэнсдей стояла в дверях подвала, скрестив руки на груди. Ее голос разрезал тяжелую, пропитанную сыростью тишину, как скальпель.

Локи, сидевший на низком табурете перед старым точильным камнем, поднял взгляд. Его пальцы, привыкшие к изящным рукоятям магических кинжалов, теперь были испачканы в машинном масле и металлической крошке. Лезвие гильотины, которое он пытался привести в порядок, тускло отсвечивало в свете единственной свечи.

– Я не боюсь металла, смертная, – Локи выпрямил спину, и на мгновение в его осанке промелькнула тень принца Асгарда. – Я просто пытаюсь понять эстетику этого... устройства. Оно лишено изящества. Чистая механика смерти.

– В этом и заключается его прелесть, – Уэнсдей подошла ближе, ее шаги по каменному полу были абсолютно бесшумными. – Никакой магии, никаких иллюзий. Только гравитация и острота стали. Это честно. То, чего тебе всегда не хватало.

Локи усмехнулся, откладывая точильный брусок. Его взгляд скользнул по ее лицу, задерживаясь на бледных губах.

– Честность — скучная добродетель. Но здесь, в этом доме, она кажется... неизбежной. Твоя мать смотрит на меня так, будто уже знает дату моих похорон, а твой отец предлагает мне сигары с таким восторгом, словно я его давно потерянный брат-близнец, восставший из ада.

– Они видят в тебе потенциал для хаоса, – Уэнсдей остановилась в шаге от него. – Но я вижу в тебе нечто иное. Я вижу материал, который нужно переплавить.

Она протянула руку и коснулась его плеча. Локи вздрогнул. Каждый раз, когда она прикасалась к нему, мир вокруг начинал вибрировать. Это не было похоже на удар током; это было похоже на то, как если бы его душу выворачивали наизнанку, заставляя смотреть в бездну, где время не имело значения.

– Опять? – прошептал он, чувствуя, как в горле пересыхает. – Что ты видишь сейчас?

Уэнсдей замерла. Ее глаза начали медленно закатываться, обнажая белки, а зрачки сузились до точек. Она не отдернула руку. Наоборот, ее пальцы впились в его кожу сквозь тонкую ткань рубашки.

– Снег... – ее голос стал хриплым, чужим. – Очень много снега. Но он не холодный. Он черный, как сажа. Я вижу замок, стены которого построены из костей и застывшего времени. Ты стоишь на балконе, и на твоих руках...

Она резко замолчала. Из ее правой ноздри медленно вытекла тонкая струйка крови, яркая и пугающая на фоне алебастровой кожи.

– Уэнсдей, остановись, – Локи перехватил ее запястье, пытаясь разорвать контакт, но она держалась крепко.

– На твоих руках ребенок, – закончила она, и ее голос дрогнул, что было для нее почти невозможным. – Он не плачет. Он смеется, и от этого смеха трескаются зеркала в залах. У него твои глаза, Локи. Изумрудное пламя, которое выжигает ложь. И он... он любит тебя.

Она резко отпрянула, тяжело дыша. Кровь теперь капала на ее белый воротничок, оставляя симметричные пятна. Локи вскочил, забыв о своей гордости, и подхватил ее за талию, не давая упасть на холодный пол.

– Почему ты это делаешь? – в его голосе прозвучала непривычная для него тревога. – Ты убиваешь себя этими видениями. Твое тело не предназначено для таких нагрузок. Ты всего лишь...

– Не смей говорить «смертная», – прошипела она, пытаясь сфокусировать взгляд на его лице. – Моя кровь — это цена за истину. Я видела его, Локи. Нашего сына. Он — мост между твоим угасающим величием и моей вечной тьмой.

Локи замер, глядя в ее глаза, в которых все еще отражались искры увиденного будущего. Он, бог обмана, который веками строил козни и предавал, вдруг почувствовал, как внутри него что-то рушится. Это было то самое ледяное сердце, которое мать пыталась растопить своими рассказами о суженой.

– Ты действительно готова пойти на это? – спросил он тихо, вытирая кровь с ее лица большим пальцем. – Ты понимаешь, что это значит? Ты связываешь свою жизнь с тем, кто лишен дома, сил и чести.

– Честь — это выдумка тех, у кого нет воображения, – Уэнсдей едва заметно оперлась на него, позволяя себе эту секундную слабость. – А дом... Аддамсы всегда создают свой дом там, где другим страшно даже дышать. Ты станешь частью этого мира, Локи. Ты научишься ценить тишину склепа и музыку грозы. Ты станешь отцом, который научит своего наследника плести интриги, а я научу его превращать их в искусство.

– Ты пугаешь меня, Уэнсдей Аддамс, – Локи усмехнулся, но в его глазах не было насмешки. – Впервые в жизни я чувствую, что встретил кого-то, кто хитрее и мрачнее меня самого.

– Это комплимент, – констатировала она, восстанавливая равновесие и отстраняясь. – А теперь вернись к гильотине. Если ты не сможешь заточить металл, как ты собираешься защищать то, что нам предстоит создать?

Локи смотрел, как она уходит, ее косы мерно покачивались в такт шагам. Он чувствовал, как в его груди, там, где раньше была лишь холодная пустота, начинает пульсировать что-то живое. Это было больно. Это было неудобно. Это было... по-человечески.

Вечером того же дня, когда академия «Невермор» погрузилась в тревожный сон, Локи сидел на подоконнике в комнате Уэнсдей. Она лежала на своей кровати, закинув руки за голову, и смотрела в потолок, на котором плясали тени от ветвей старого дуба.

– Расскажи мне об Асгарде, – попросила она неожиданно. – Но не те сказки, которые пишут в ваших книгах. Расскажи о том, как там пахнет смерть.

Локи на мгновение прикрыл глаза, вызывая в памяти образы золотых шпилей и радужных мостов.

– Там пахнет озоном и старым медом, – начал он тихим, завораживающим голосом. – Но за этим фасадом скрывается запах гнили. Мой отец, Один, строил свое величие на костях тех, кого он предал. Мой брат Тор пахнет битвой и бездумной отвагой. А я... я всегда пах пылью библиотек и ядом. В Асгарде смерть — это парад. Громкие речи, погребальные костры, уходящие в небо. Там нет места для тихой, уютной тьмы, которую я нашел здесь.

– Звучит вульгарно, – отозвалась Уэнсдей. – Слишком много блеска.

– Именно, – Локи спрыгнул с подоконника и подошел к ее кровати. – Поэтому, когда я увидел тебя на портрете матери, я не поверил. Ты была слишком... настоящей. Слишком глубокой. Она говорила, что ты — единственный якорь, который удержит меня от окончательного безумия.

– Твоя мать была мудрой женщиной, – Уэнсдей повернула голову к нему. – Она знала, что только тот, кто сам прошел через ад, сможет оценить красоту пепла.

Локи опустился на колени рядом с ее кроватью. В этом жесте не было унижения, только признание силы, которая была выше его божественного происхождения.

– Ты сказала, что я изменюсь, – произнес он, глядя ей в глаза. – Что я подчинюсь тебе.

– Ты уже это делаешь, – Уэнсдей протянула руку и коснулась его волос. – Ты ищешь моего одобрения. Ты пытаешься понять мои правила. Ты боишься причинить мне боль своими видениями. Это и есть начало конца того Локи, которого знал мир.

– И кто же родится на его месте? – его голос был едва слышным шепотом.

– Мужчина, который будет стоять за моей спиной, когда мир попытается нас остановить, – ответила она с пугающей уверенностью. – Отец моего ребенка. Тот, кто поймет, что самая великая власть — это не трон в Асгарде, а возможность держать на руках наследника двух миров и знать, что он — твое продолжение.

Локи коснулся ее ладони своими губами. Это был не поцелуй в привычном понимании, а клятва. Кровь на ее воротничке уже подсохла, превратившись в темные пятна, похожие на лепестки увядших роз.

– Я никогда не хотел детей, – признался он. – Я думал, что я слишком испорчен, чтобы давать жизнь. Что моя кровь — это проклятие.

– В этом доме проклятия — это благословения, – Уэнсдей приподнялась на локтях, ее лицо оказалось совсем близко к его. – Наш сын не будет «хорошим». Он не будет «героем». Он будет тем, кто заставит богов дрожать, а смертных — молиться. Он будет Аддамсом. И он будет Лафейсоном. И я уже люблю ту тьму, которую он принесет с собой.

Локи почувствовал, как по его коже пробежал мороз. Это не был холод Йотунхейма; это был холод признания. Он понял, что Уэнсдей видит в нем не только мужчину, но и инструмент для создания чего-то грандиозного и ужасающего. И это льстило ему больше, чем любая лесть в тронном зале.

– Если я останусь... если я позволю тебе изменить меня... – он запнулся. – Ты действительно будешь рядом?

– Аддамсы не уходят, Локи, – Уэнсдей смотрела на него своим немигающим взглядом. – Мы преследуем тех, кого выбрали, даже после смерти. Ты застрял со мной на вечность. И поверь, это будет самая мрачная и великолепная вечность, которую ты только можешь себе вообразить.

Она снова легла, закрыв глаза, давая понять, что разговор окончен. Локи остался сидеть на полу, слушая ее ровное дыхание. Он смотрел на свои руки — руки, которые когда-то пытались захватить Землю, а теперь были готовы баюкать ребенка, рожденного из пророчества и крови.

В ту ночь ему впервые не снились кошмары о падении в бездну. Ему снилась колыбель, сделанная из черного дерева и украшенная изумрудами. Ему снилась Уэнсдей, поющая колыбельную на латыни. И ему снился мальчик, который открывал глаза и улыбался ему — не как богу, а как отцу.

Локи понял, что его мать была права. Он нашел свою судьбу. И эта судьба имела вкус горького шоколада, запах старых книг и силу, способную сокрушить небеса. Он был готов подчиниться. Он был готов измениться. Потому что в этом мрачном мире, в этой странной комнате, он наконец-то перестал быть обманщиком.

Он стал частью чего-то настоящего.

– Я буду ждать его, – прошептал он в пустоту комнаты, прежде чем уйти в тень угла. – Я буду ждать его всем сердцем, которое ты заставила биться.

Вещь, сидевший на шкафу, одобрительно щелкнул пальцами. В подвале академии «Невермор» гильотина блестела в темноте, идеально заточенная и готовая к работе. История падшего бога и готической принцессы только начиналась, и нити их судеб сплетались в узел, который не смог бы разрубить ни один меч во вселенной.