← Назад к обзору

Любовь может растопить даже холодные сердца

Изумрудный шепот в колыбели обсидиана

– Уэнсдей, ты когда-нибудь задумывалась о том, что тишина в этом доме пугает больше, чем крики из подвала? – Локи сидел на краю массивного дубового стола, вертя в пальцах старинный кинжал с рукоятью из кости дракона.

Прошло чуть больше года с тех пор, как стены академии «Невермор» содрогнулись от первого крика их сына. Мальчик, которого они назвали Вали в честь древнего пророчества и в знак уважения к корням Локи, рос пугающе быстро. В его жилах текла гремучая смесь: ледяная кровь йотунов, амбиции асов и та самая вязкая, готическая тьма Аддамсов, которая не знала пощады.

– Тишина — это признак того, что Вали либо замышляет диверсию, либо препарирует чучело медведя в кабинете директора, – Уэнсдей не отрывалась от своей печатной машинки. Ее пальцы порхали по клавишам с механической точностью. – В любом случае, это продуктивное времяпрепровождение.

Локи спрыгнул со стола, его движения были бесшумными. Лишившись божественных сил, он обрел нечто иное — обостренное чутье смертного, который знает, что за каждым углом может подстерегать опасность. Или, в случае с семьей Аддамс, нечто гораздо более эксцентричное.

– Он не просто ребенок, Уэнсдей. Я вижу, как он смотрит на тени. Они подчиняются ему. Вчера я видел, как он пытался схватить солнечный зайчик, и тот... почернел в его руках.

Уэнсдей наконец остановилась и повернула голову к мужу. Ее бледное лицо, обрамленное неизменными косами, казалось застывшей маской, но в глубине зрачков мерцало то, что Локи научился читать как высшую степень нежности.

– Генетика — забавная вещь, – произнесла она. – Твое коварство и моя мизантропия создали нечто... любопытное. Моя мать утверждает, что он — идеальное воплощение семейного древа. Гомес уже приготовил для него первую шпагу, хотя Вали едва научился стоять без опоры.

В этот момент дверь в комнату медленно приоткрылась. Сначала в щели показалась маленькая бледная ручка, а затем в комнату ввалился маленький комочек тьмы. Вали был одет в крошечный черный костюм-тройку, сшитый на заказ лучшими портными, которых только могли найти Аддамсы. Его волосы были темными, как вороново крыло, но глаза... глаза были точно такими же, как у Локи — пронзительно-изумрудными, светящимися внутренним, неземным огнем.

Мальчик неуверенно переставлял пухлые ножки, балансируя на грани падения. Он шел по ковру, целеустремленно глядя на Локи.

– Смотри, – прошептал Локи, затаив дыхание. Каждый раз, когда он видел сына, его сердце, когда-то холодное и полное эгоизма, сжималось от такой силы, которую не смогла бы дать ни одна магия Асгарда.

Вали остановился в паре шагов от отца. Его личико сосредоточилось, брови сошлись на переносице — точь-в-точь как у Уэнсдей, когда она замышляла очередную месть обществу. Он пошатнулся, его маленькие кулачки разжались, и он протянул руки вверх, к Локи.

– Па... па... – Раздался тонкий, но удивительно четкий голос. – Папа!

Локи замер. Мир вокруг него перестал существовать. Гром, который он когда-то вызывал, показался ему жалким шепотом по сравнению с этим единственным словом. Бог обмана, принц лжи, изгнанник и хитрец — он слышал тысячи титулов в свой адрес, его проклинали и превозносили, но ни одно слово не имело такой власти над его душой.

– Он сказал это... – Локи опустился на колени, его голос дрожал. – Уэнсдей, ты слышала?

– Мой слух безупречен, Локи, – Уэнсдей поднялась со стула и подошла к ним. Она смотрела на сына с гордостью, которую не смогла бы скрыть никакая готическая невозмутимость. – Первое слово — «папа». Полагаю, это логично. Ты проводишь с ним часы, рассказывая сказки о разрушении миров. Я же учу его только анатомии и латыни. Видимо, разрушение привлекает его больше.

Вали снова качнулся и, не дождавшись реакции, более требовательно повторил:

– Папа! Ру-ки!

Мальчик сделал еще один неуверенный шаг и буквально рухнул в объятия Локи. Тот подхватил его, прижимая к груди, чувствуя тепло маленького тела и запах грозы, который всегда сопровождал ребенка. Локи уткнулся лицом в мягкие волосы сына, и на мгновение его глаза подозрительно заблестели.

– Ты слышала? Он хочет на ручки, – Локи поднялся, удерживая Вали. Мальчик тут же вцепился пальчиками в воротник его рубашки и победно посмотрел на мать.

– Это манипуляция, – заметила Уэнсдей, подходя вплотную и поправляя крошечный галстук сына. – Он понял, что это слово — твое слабое место. Локи, ты воспитываешь трикстера, который обведет тебя вокруг пальца еще до того, как у него выпадут молочные зубы.

– Пусть, – Локи улыбнулся, и в этой улыбке было столько подлинного счастья, что Мартиша, если бы зашла в этот момент, наверняка бы прослезилась от эстетического восторга. – Если он сможет обмануть меня, значит, я хороший учитель.

– Папа, там! – Вали указал пальчиком на окно, за которым в саду академии Вещь пытался поймать летучую мышь.

– Да, маленький принц, там Вещь, – Локи подошел к окну, показывая сыну мир, который теперь принадлежал им троим. – Скоро ты выйдешь туда и покажешь им всем, что такое истинная сила.

Уэнсдей положила руку на плечо Локи, и это редкое проявление нежности на людях (даже если «люди» — это только их семья) значило больше, чем любые клятвы.

– Ты действительно изменился, – тихо произнесла она. – Видение, которое я видела тогда, в день нашей встречи... я не верила, что бог может стать настолько... человечным.

– Я не стал человеком, Уэнсдей, – Локи повернул к ней голову, и его глаза сверкнули старым, опасным огнем. – Я стал Аддамсом. А это гораздо серьезнее.

– Справедливо, – согласилась она. – Идем вниз. Моя мать приготовила праздничный ужин в честь первого слова Вали. В меню — суп из белладонны и черные трюфели. Полагаю, наш сын оценит.

Локи шел по коридорам «Невермора», неся на руках свое главное сокровище. Он чувствовал, как Вали засыпает у него на плече, утомленный своим первым лингвистическим подвигом. В каждом его вздохе, в каждом движении маленьких рук Локи видел будущее — то самое, которое Уэнсдей предсказала ему кровью из глаз.

Они вышли в обеденный зал, где Гомес уже поднимал кубок с чем-то подозрительно дымящимся.

– За первого наследника двух миров! – провозгласил Гомес, чьи усы победно топорщились. – За Вали, который заговорил раньше, чем научился убивать! Кара миа, посмотри на них!

Мартиша, грациозно восседавшая во главе стола, кивнула.

– Он прекрасен, – прошептала она. – В нем видна твоя стать, Локи, и холодная ярость моей дочери. Это будет великая эпоха для нашего рода.

Локи усадил Вали в специальный высокий стульчик, вырезанный из черного дерева и украшенный черепами. Мальчик проснулся и, увидев дедушку, радостно засучил ножками.

– Папа! – снова повторил он, указывая на Локи, словно хвастаясь перед всеми своим открытием.

– Да, малыш, я здесь, – Локи сел рядом, не сводя с него глаз. – Я всегда буду здесь.

Уэнсдей заняла свое место по другую сторону от сына. Она взяла серебряный нож и начала аккуратно нарезать что-то темное на тарелке Вали.

– Не привыкай к похвалам, – наставительно произнесла она, обращаясь к ребенку. – Мир жесток, и твои слова должны стать твоим оружием, а не просто способом привлечь внимание.

Вали посмотрел на нее своими серьезными изумрудными глазами, затем перевел взгляд на отца и вдруг хитро прищурился. Он схватил маленькую ложку и, ловко подцепив кусочек еды, протянул его... не себе, а Локи.

– Папа, на!

За столом воцарилась тишина. Гомес замер с кубком, Мартиша прикрыла рот веером. Это был жест такой чистой, детской щедрости, который в семье Аддамс встречался крайне редко и всегда считался признаком особого расположения.

Локи принял угощение, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Он, который когда-то презирал слабость и милосердие, теперь был готов пасть ниц перед этим маленьким существом.

– Спасибо, сын, – прошептал он.

– Ну всё, – вздохнула Уэнсдей, хотя в ее голосе не было ни капли раздражения. – Теперь он официально владеет тобой. Можешь прощаться со своей репутацией грозного бога. Теперь ты просто «папа», который носит его на ручках по первому требованию.

– Это самая почетная роль, которую я когда-либо исполнял, – Локи посмотрел на Уэнсдей, и в этом взгляде была вся та преданность, о которой она мечтала. – Ты создала меня заново, Уэнсдей. Из осколков льда и лжи ты вылепила нечто... живое.

– Я просто придала форму хаосу, – она слегка коснулась его руки под столом. – Остальное сделал ты сам.

Вечер продолжался под звуки граммофона, играющего похоронный марш в джазовой обработке. Семья Аддамс праздновала. Локи смотрел на свою жену, на своего сына, на своих новых родственников и понимал, что Асгард был всего лишь золотой клеткой. Истинная власть была не в троне и не в магии. Она была здесь, в этом мрачном доме, где ложь чувствовали за километр, а любовь была крепче, чем сталь меча.

– Папа... – Вали уже клевал носом, его голова склонилась на плечо Локи, который снова взял его на руки.

– Спи, мой трикстер, – прошептал Локи, баюкая ребенка. – Завтра мы научимся превращать тени в птиц. А потом твоя мама научит тебя, как подрезать им крылья.

Уэнсдей наблюдала за ними, и на ее губах появилась та самая, едва заметная улыбка, которую видел только Локи. Она знала, что их путь только начинается. Впереди были годы обучения, борьбы с внешним миром, который обязательно попытается забрать их сокровище. Но глядя на Локи — на бога, который научился быть отцом — она знала, что они справятся.

Потому что Аддамсы никогда не сдаются. А Локи... Локи нашел то, ради чего стоит жить вечно.

– Идем, – Уэнсдей встала и направилась к лестнице. – Ночь — лучшее время для снов о великих свершениях. И не забудь проверить, нет ли под его кроватью монстров.

– Зачем? – удивился Локи.

– Чтобы убедиться, что они его не боятся, – бросила она через плечо. – Нам не нужны трусливые монстры в этом доме.

Локи рассмеялся — тихо, чтобы не разбудить Вали. Он шел вслед за своей мрачной королевой, неся на руках будущее, которое они создали вместе. И в этот момент, в тишине академии «Невермор», он понял, что его мать, Фригга, была права. Уэнсдей Аддамс была его судьбой. Самой прекрасной, самой опасной и самой верной судьбой, которую только мог пожелать себе бог обмана.

Он крепче прижал к себе сына. «Папа». Это слово звучало в его голове как самая прекрасная музыка. И он знал, что сделает всё, чтобы Вали произносил его с гордостью.

– Мы построим для него новый мир, – прошептал Локи, входя в детскую.

– Мы построим его на развалинах старого, – отозвалась Уэнсдей, зажигая свечу с ароматом серы. – Так надежнее.

Они уложили Вали в его обсидиановую колыбель. Мальчик сладко посапывал, а тени в углах комнаты ласково гладили его по щекам, признавая в нем своего господина. Локи и Уэнсдей стояли рядом, глядя на свое творение.

– Ты видела это в своем видении? – спросил Локи.

– Нет, – призналась Уэнсдей. – Видение показывало только результат. Но процесс... процесс оказался гораздо более захватывающим, чем я ожидала.

Локи обнял ее за талию, и они вместе растворились в темноте комнаты, охраняя сон маленького бога, который только что научился называть своего отца по имени. И это имя было — Любовь. Хотя в доме Аддамсов об этом предпочитали не говорить вслух.