← Назад к обзору

Любовь может растопить даже холодные сердца

Плод запретного древа и шепот вечности

– Ты снова смотришь на этот гобелен так, будто надеешься, что он заговорит и вернет тебе трон, Локи, – Уэнсдей стояла в дверях своей комнаты, скрестив руки на груди. Ее силуэт, затянутый в черное кружево, казался неестественно четким на фоне сумерек, заливающих коридоры академии «Невермор».

Локи обернулся. Его движения давно утратили ту нервную, дерганую походку изгнанника, которой он обладал в первые недели своего пребывания здесь. Теперь в нем сквозило спокойствие хищника, нашедшего свой лес. Он больше не носил асгардские доспехи; на нем были черные брюки и рубашка с высоким воротником, подаренная Гомесом, которая сидела на нем так, словно он был рожден в семье Аддамс.

– Трон — это всего лишь кусок холодного металла, Уэнсдей, – отозвался он, и его голос, когда-то полный яда и сарказма, теперь звучал густо и бархатисто. – Я смотрю на него, потому что пытаюсь вспомнить, кем был тот глупец, который считал власть высшим благом.

Уэнсдей подошла ближе. Ее шаги были абсолютно бесшумными. Она остановилась в шаге от него, и Локи почувствовал знакомый аромат озона, сухих роз и чего-то еще — нового, едва уловимого запаха, который заставлял его сердце биться в непривычном, торжественном ритме.

– Тот глупец умер в подвале этого дома, – констатировала она, поднимая взгляд на его лицо. – Я сама препарировала его эго. Оставила только то, что имело ценность. Твою хитрость, твою преданность и... твою способность подчиняться истине.

Локи медленно протянул руку и коснулся ее щеки. Его пальцы, когда-то жаждавшие сжимать рукоять кинжала, теперь с бесконечной нежностью очертили контур ее лица. Уэнсдей не отстранилась. Напротив, она едва заметно прильнула к его ладони, что для любого другого смертного или бога было бы равносильно величайшей милости.

– Ты изменила меня, – прошептал он. – Ты выжгла во мне всё лишнее. Я больше не бог обмана, Уэнсдей. Я тот, кто видит мир твоими глазами. И этот мир... он прекрасен в своем увядании.

– Мы зашли дальше, чем я планировала в своем романе, – Уэнсдей опустила взгляд на свои руки, которые теперь покоились на ее животе. – Мои видения никогда не лгут, но я не ожидала, что физическое воплощение судьбы будет таким... ощутимым.

Локи опустился на одно колено перед ней. В этом жесте не было унижения, только признание высшей силы, которой он добровольно вручил свою жизнь. Он приложил ухо к ее животу, закрыв глаза. Там, внутри этой хрупкой и одновременно несокрушимой девушки, пульсировала новая жизнь. Жизнь, которая была соткана из магии Асгарда и тьмы Аддамсов.

– Он спит, – проговорил Локи, и в его глазах блеснуло нечто, чего Фригга так долго ждала от своего сына — истинная, не замутненная гордыней любовь. – Мой наследник. Твой сын. Он пахнет грозой и старым склепом.

– Он пахнет неизбежностью, – поправила его Уэнсдей, запуская пальцы в его темные волосы. – Моя мать уже начала вышивать погребальные пеленки с инициалами. Она говорит, что это приносит удачу. А отец заказал уменьшенную копию гильотины для детской. Он считает, что моторику нужно развивать с раннего возраста.

Локи тихо рассмеялся. Этот смех был чистым, лишенным прежней горечи.

– Твоя семья — это самое хаотичное и великолепное, что я встречал за тысячи лет. Один бы сошел с ума, пытаясь понять логику Гомеса. А Тор... Тор, вероятно, попытался бы подружиться с Вещью и проиграл бы ему в армрестлинге.

– Им здесь не место, – отрезала Уэнсдей. – Этот ребенок принадлежит нашему миру. Он не будет пешкой в играх богов. Он будет королем теней.

Локи поднялся и привлек ее к себе. Их поцелуй был долгим и терпким, как выдержанный яд. В нем не было человеческой слабости, только слияние двух бездн, которые нашли друг друга в бесконечности. Локи чувствовал, как его прошлая сущность окончательно растворяется в этой близости. Он позволил ей изменить себя, позволил случится тому, что переросло простые поцелуи и мимолетную страсть. Он стал частью ее, а она — его домом.

– Ты чувствуешь это? – спросила она, когда они отстранились друг от друга.

– Что именно? – Локи нахмурился, прислушиваясь к тишине академии.

– Тишину, – Уэнсдей подошла к окну. – Это тишина перед бурей. Весь Невермор знает, что Аддамсы ждут прибавления. Директор Уимс выглядит так, будто готовится к апокалипсису, а Энид пытается уговорить меня покрасить детскую в розовый цвет. Я пообещала ей, что если она еще раз заговорит о пастельных тонах, я скормлю ее плотоядным растениям в теплице.

– Розовый? – Локи содрогнулся. – Мой сын не будет жить в розовом цвете. Только обсидиан, изумруд и глубокий фиолетовый. Цвета Асгарда, который я когда-то предал, и цвета ночи, которую я обрел здесь.

– Он будет Аддамсом, Локи, – напомнила она, и в ее голосе прозвучала сталь. – Его фамилия будет звучать как приговор для его врагов. Но он будет носить твое наследие в своей крови.

Вечер опустился на «Невермор», и в комнату зашла Мартиша. Она выглядела величественно, ее черное платье казалось частью самой тени. Она несла серебряный поднос, на котором стоял кубок с темной, густой жидкостью.

– Уэнсдей, дорогая, тебе нужно выпить этот настой из корня мандрагоры и толченого жемчуга, – Мартиша улыбнулась своей загадочной, чарующей улыбкой. – Наш маленький принц требует подпитки. Локи, вы выглядите... почти живым. Это похвально.

– Я чувствую себя живым впервые за столетия, Мартиша, – Локи поклонился ей с истинно королевским изяществом. – Спасибо за то, что позволили мне остаться.

– О, дорогой мой, мы не могли поступить иначе, – Мартиша поставила поднос на стол. – Моя дочь видит истину. И если эта истина привела вас в ее постель и подарила нам внука, значит, такова воля тьмы. Гомес уже готовит подвалы для первых уроков фехтования. Он уверен, что мальчик будет виртуозно владеть кинжалом уже к трем годам.

– Он будет владеть не только кинжалом, – вставила Уэнсдей, принимая кубок из рук матери. Она сделала глоток, не поморщившись. – Он будет владеть словом, как его отец, и видеть суть вещей, как его мать. Он будет совершенным оружием.

Локи подошел к окну и посмотрел на луну, которая сегодня казалась необычайно яркой. Где-то там, в других мирах, боги продолжали свои бесконечные войны. Тор, возможно, всё еще искал его, а Один оплакивал потерю своего самого сложного сына. Но Локи было всё равно.

Он нашел свою Вальгаллу здесь, в готическом замке среди изгоев. Он нашел свою королеву в девочке с холодными глазами и острым умом. И теперь он ждал своего наследника — ребенка, который станет мостом между его прошлым и их общим будущим.

– Локи, – позвала его Уэнсдей.

Он обернулся. Она стояла в центре комнаты, освещенная светом свечей, и в этот момент она была для него прекраснее всех богинь Асгарда вместе взятых. Ее беременность не сделала ее мягче; она лишь придала ее облику некую грозную торжественность.

– Ты готов к тому, что будет дальше? – спросила она. – Когда он родится, мир перестанет быть прежним. За нами придут. Твои сородичи не оставят нас в покое.

– Пусть приходят, – Локи подошел к ней и снова положил руку на ее живот. – Я бог обмана, который познал верность. Я смертный, который обрел бессмертие в твоей любви. Я защищу этот дом и этого ребенка ценой всего, что у меня осталось. И если они захотят забрать его, им придется сначала пройти через мой труп.

– Мой отец говорит, что трупы — это отличное удобрение для сада, – Уэнсдей едва заметно улыбнулась уголком губ. – Так что мы будем рады гостям.

Локи притянул ее к себе, чувствуя, как внутри нее шевелится новая жизнь. Это было чудо, которое он не мог объяснить никакой магией. Это была чистая, первородная сила, рожденная из их союза.

– Ты когда-нибудь думала о имени? – спросил он тихо.

– Я думаю о чем-то древнем и тяжелом, – ответила она. – О чем-то, что будет звучать как раскат грома в пустом склепе. Но это подождет. Сейчас я хочу, чтобы ты рассказал мне еще одну историю об Асгарде. Но на этот раз — правдивую.

Локи усадил ее в кресло и сел у ее ног, положив голову ей на колени. Он начал рассказывать — не о величии богов, а об их слабостях, о своих ошибках и о том, как долго он шел к этому моменту. Уэнсдей слушала, перебирая его волосы, и в этой комнате, полной теней и тайн, рождалась новая легенда.

Аддамсы ждали внука. Локи ждал наследника. А мир, еще не знающий о своем скором преображении, продолжал вращаться, пока в сердце «Невермора» двое изгоев создавали свое собственное божество.

– Он будет великим, Локи, – прошептала Уэнсдей, когда он закончил свой рассказ.

– Он уже великий, потому что он твой, – ответил он, закрывая глаза.

В эту ночь Локи не снились кошмары о падении. Ему снился мальчик с изумрудными глазами, который держал в руках молнию, окрашенную в черный цвет. И этот мальчик улыбался своему отцу — человеку, который ради него отказался от божественности, чтобы обрести нечто гораздо более могущественное: семью.

На следующее утро Гомес и Локи стояли на заднем дворе, упражняясь в метании ножей. Гомес был в восторге от успехов своего «зятя».

– Локи, мой друг! – воскликнул Гомес, отправляя нож точно в центр мишени, изображающей испуганного паломника. – Ты стал частью нашего безумия так естественно, что я иногда забываю о твоем... неземном происхождении. Твой удар стал точнее. В нем появилось направление.

– У меня есть ради чего целиться, Гомес, – Локи метнул свой кинжал, и тот вошел в дерево рядом с ножом Аддамса, перерубив его рукоять. – Я больше не сражаюсь за тень. Я сражаюсь за плоть и кровь.

– Великолепно! – Гомес хлопнул его по плечу. – Уэнсдей выбрала тебя не за твои фокусы, а за твою тьму. Она видела, что твоя тьма может стать плодородной почвой для нашего рода. И посмотри на нее теперь! Она светится... ну, в своем роде. Как старое болото в лунную ночь.

Локи посмотрел на балкон, где Уэнсдей сидела со своей печатной машинкой. Она выглядела спокойной и сосредоточенной. Для нее беременность стала очередным вызовом, который она приняла с достоинством и мрачным любопытством.

– Она — самое удивительное существо во всех девяти мирах, – признал Локи.

– Она — Аддамс, – гордо поправил его Гомес. – А теперь, идем в подвал. Я хочу показать тебе семейные реликвии, которые перейдут твоему сыну. Там есть один топор, который, по слухам, принадлежал самому палачу Анны Болейн. Мальчику он понравится.

Локи последовал за ним, чувствуя, как его сердце наполняется странным, щемящим восторгом. Он знал, что впереди его ждет много трудностей. Он знал, что Уэнсдей будет требовательной матерью, а его сын — непростым ребенком. Но он также знал, что никогда больше не будет одинок.

В конце сюжета, когда крик новорожденного огласит залы академии, Локи будет стоять рядом с Уэнсдей, держа ее за руку. Он увидит своего наследника, которого ждал всем сердцем — сердцем, которое забилось по-настоящему только благодаря одной мрачной девушке, увидевшей в боге обмана человека.

И когда он возьмет младенца на руки, он поймет, что его мать была права. Портрет на шелке был не выдумкой. Это было пророчество о любви, которая способна изменить даже самого хитроумного бога, превратив его из разрушителя в творца новой, великолепной тьмы.

– Мы назовем его в честь хаоса, – скажет Уэнсдей, глядя на спящего ребенка.

– Нет, – ответит Локи, целуя ее в лоб. – Мы назовем его в честь победы. Нашей победы над судьбой.

И в этот момент в небе над «Невермором» сверкнет молния, но не золотая, а зеленая, как глаза Локи, и черная, как душа Уэнсдей. Мир содрогнется, приветствуя нового Аддамса, нового Лафейсона, нового повелителя теней.

Локи посмотрел на Уэнсдей, которая теперь спала, измотанная, но победоносная. Он присел на край кровати, охраняя их покой. Он больше не был богом, которому поклонялись миллионы. Он был мужем и отцом. И в этой скромной человеческой роли он нашел величие, о котором никогда не смел мечтать в золотых залах Асгарда.

Его сердце билось ровно и сильно. Благодаря Уэнсдей. Благодаря их сыну. Благодаря тьме, которая оказалась ярче любого света.