← Назад к обзору

любовь по понятиям

Глава 4: Шрамы на хрустале

– Ты вообще соображаешь, что ты несешь? – Кащей метался по тесному пространству кухни, как запертый в клетке зверь. Его глаза, обычно расчетливые и холодные, сейчас горели диким, неконтролируемым гневом. – Ты подставила пацанов! Ты поперлась на этот рынок, зная, что там сейчас «Разъезд» трется! Тебе авторитета захотелось? Показать, какая ты крутая баба-главарь?

– Я просто забирала долг, Никита, – голос Насти звучат на удивление ровно, почти безжизненно. – Это мои деньги. Деньги «Империи». Они нам должны за прошлый месяц.

– Твоя «Империя» – это сборище сопливых девок, которые без моей крыши и дня не продержатся! – Никита резко остановился прямо перед ней, нависая всей своей массой. От него пахло табаком, кожей и той опасной энергией, которая всегда заставляла окружающих втягивать голову в плечи. – Ты — пустое место без меня, Настя. Ты всего лишь малолетка, которой я позволил поиграть в бандитов. Ты посмотри на себя! Кому ты нужна, кроме меня? Такая дерзкая, такая «независимая»... Да тебя первый же патруль скрутит или «разъездовские» в подворотне пустят по кругу, если я слово не скажу!

Настя медленно подняла на него глаза. Она ждала, что сейчас, как обычно, внутри вспыхнет ответная ярость, потекут слезы, захочется кричать и доказывать свою значимость. Но внутри было тихо. Словно кто-то просто выключил звук или перерезал провода. Пустота была такой огромной, что в ней тонули все его оскорбления.

– Ты закончил? – спросила она тихо, не отводя взгляда.

– Нет, я не закончил! – заорал он, снося со стола тарелку. Керамика со звоном разлетелась на мелкие осколки, пачкая пол остатками еды. – Ты будешь сидеть дома! Поняла? Я запрещаю тебе видеться со Светкой, запрещаю вообще нос на улицу совать без моего разрешения! Ты — моя вещь, Вишневская. Моя собственность. И если я сказал «сидеть», значит, будешь сидеть!

Настя смотрела на осколки тарелки. Один из них, совсем крошечный, блестел в свете лампы, как упавшая звезда. Она вдруг поняла, что их отношения — это вот эта самая тарелка. Сколько её ни склеивай, сколько ни пытайся сделать вид, что она целая, ею больше нельзя пользоваться. Она всегда будет резать руки.

– Давай расстанемся, Никита.

Слова прозвучали так буднично, будто она предлагала купить хлеба. Никита замер на полуслове. Его рот остался приоткрытым, а рука, занесенная для очередного жеста, медленно опустилась. В кухне повисла такая тяжелая тишина, что было слышно, как гудит холодильник.

– Что ты сказала? – переспросил он, и в его голосе прорезалась опасная хрипотца.

– Давай расстанемся. Всё. Хватит. Я больше не могу, – Настя встала со стула, аккуратно обойдя осколки. – Я перегорела. Во мне больше ничего нет к тебе. Ни любви, ни ненависти, ни даже страха. Только пустота.

Кащей вдруг коротко, лающе рассмеялся. Это был страшный звук, лишенный всякого веселья, больше похожий на кашель.

– Расстанемся? Ты серьезно? – Он шагнул к ней, хватая за плечи и встряхивая так, что её голова мотнулась. – Ты думаешь, от меня можно просто так уйти? Ты думаешь, это игра, где можно нажать «стоп»? Ты — моя, Вишневская! До конца! Пока я не решу иначе! Ты никуда не уйдешь!

– Ты не можешь заставить меня любить тебя, Никита, – она смотрела ему прямо в зрачки, не мигая. – Можешь запереть, можешь избить, можешь убить. Но меня здесь больше нет. Я ушла внутри себя.

– Пошла вон! – вдруг взревел он, отталкивая её от себя так, что она ударилась о косяк. – Иди в свою комнату! Чтобы я тебя не видел! Завтра поговорим, когда протрезвеешь от своей дури!

Настя ничего не ответила. Она молча вышла из кухни, чувствуя на затылке его тяжелый, обжигающий взгляд. Она не пошла в их общую спальню. Там всё слишком сильно напоминало о том, как они когда-то были счастливы — в те редкие минуты, когда Никита забывал, что он Кащей, а она не пыталась строить свою «Империю».

В маленькой комнате, которую они использовали как склад, стояла узкая тахта. Настя легла прямо в одежде, завернувшись в колючее старое одеяло. Пустота внутри была надежной броней. Она не чувствовала боли. Только странную легкость, будто она наконец-то сбросила с плеч огромный, неподъемный груз.

***

Никита сидел на кухне в темноте. Перед ним стояла бутылка водки, но он к ней не притронулся. Его трясло. Не от холода — от того первобытного, липкого ужаса, который он не испытывал никогда в жизни. Даже когда на него шли с ножами, даже когда он стоял под прицелом ментовских пистолетов, он не чувствовал такого.

Её взгляд. Этот пустой, прозрачный взгляд.

Он привык к её слезам. Привык к её крикам «ненавижу!». Это было понятно, это было нормально. Ненависть — это тоже страсть. Это значит, что он ей небезразличен. Но это спокойствие... оно убивало его.

– Дура... малолетка чертова... – прошептал он, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.

Он встал и на цыпочках подошел к двери маленькой комнаты. Прислушался. Тишина. Она спала. Как она могла спать после такого?

Никита вернулся в спальню и лег на кровать. Огромный «аэродром» дивана казался ледяным полем. Он перекатился на её сторону, уткнулся лицом в её подушку. Она пахла яблочным шампунем и чем-то еще — неуловимым, девичьим, родным.

Ему стало невыносимо одиноко. Такого одиночества он не чувствовал даже в детстве, когда оставался один в пустой квартире. Это было другое. Словно у него отняли воздух, и он судорожно пытается вдохнуть, но в легкие попадает только едкий дым.

Он привык, что она рядом. Привык чувствовать тепло её тела, слышать её дыхание. Даже их ссоры были частью его жизни, доказательством того, что он не один. А теперь...

***

На следующее утро Казань встретила их серым, давящим небом. Настя проснулась от того, что кто-то тихо вошел в комнату. Она открыла глаза и увидела Никиту. Он выглядел паршиво: серый цвет лица, красные глаза, небритый.

– Вставай, – сказал он негромко, без вчерашней злости. – Поедем.

– Куда? – Настя села, поправляя растрепанные волосы.

– Увидишь. Собирайся.

Они ехали молча. Настя смотрела в окно на обшарпанные пятиэтажки, на очереди у магазинов, на пацанов в спортивках, которые провожали взглядом черную «Волгу» Кащея. Город жил своей жестокой жизнью, и им не было дела до драмы двух людей.

Никита остановил машину у берега Казанки. Здесь было пустынно, только ветер гонял сухой снег по льду.

– Зачем мы здесь? – спросила Настя, не выходя из машины.

– Выйди, – он обошел машину и открыл её дверь.

Они встали у самого парапета. Никита долго молчал, глядя на замерзшую реку. Потом он достал из кармана пачку денег — тех самых, что Настя вчера «отбила» на рынке.

– На, – он протянул их ей. – Забирай свою «Империю». Делай что хочешь.

Настя удивленно посмотрела на него.

– Ты же сказал, что я пустое место.

– Мало ли что я сказал, – он поморщился, как от зубной боли. – Я вчера... перегнул. Насть, я не умею по-другому. Меня так учили. Либо ты бьешь, либо тебя. Я не хочу тебя терять.

– Никит, дело не в деньгах и не в «Империи», – она покачала главой. – Ты меня не слышишь. Ты ломаешь меня каждый день. Ты изменяешь, ты орешь, ты контролируешь каждый мой шаг. Я не вещь.

Никита резко развернулся к ней, и в его глазах снова мелькнула тень того, прежнего Кащея.

– А ты думаешь, Света с Турбо живут иначе? Или Дашка с Вахитом? – Он горько усмехнулся. – Посмотри на них.

***

В это же время в спортзале «Универсама» было шумно. Валера Турбо яростно бил грушу, вкладывая в каждый удар всю свою вспыльчивость. Света сидела на скамье неподалеку, вертя в руках спортивную сумку.

– Валер, ну хватит уже! – крикнула она, когда звук ударов стал совсем невыносимым. – Ты мне обещал, что мы сходим в кино.

– Какое кино, Свет? – Турбо остановился, вытирая пот со лба. – У нас терки с «Адидасом», Кащей не в духе, Настя опять куда-то делась. Не до кино сейчас.

– Опять пацаны, опять группировка, – Света встала, её глаза гневно сверкнули. – А я? Я когда-нибудь буду на первом месте?

Турбо подошел к ней, тяжело дыша. Он схватил её за подбородок, заставляя смотреть на себя. Его пальцы пахли кожей и потом.

– Ты — моя девчонка, Свет. И ты должна понимать: пацаны — это жизнь. Не будет их — не будет нас. Хочешь, как Настя, с Кащеем каждый день лаяться? Так она сама виновата, лезет куда не просят. Ты сиди ровно, и всё у нас будет четко.

– «Сиди ровно»... – Света горько усмехнулась. – Вы все одинаковые. Думаете, если мы в «Империи», то мы ваши игрушки.

– Да какая там «Империя», – Валера хохотнул, притягивая её к себе. – Смех один. Ладно, не дуйся. Вечером к пацанам на хату пойдем, там и посидим. Это получше твоего кино будет.

Света прижалась к его груди, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение. Она любила Валеру за его силу, за то, как он за неё горой стоял перед чужими, но эта его уверенность, что её жизнь должна вращаться только вокруг него, душила.

А в углу зала, подальше от шума, сидели Вахит и Даша. Зима молча чистил пистолет, а Даша что-то тихо рассказывала ему про школу. Вахит слушал внимательно, изредка кивая.

– Вахит, а ты правда думаешь, что Настя и Кащей расстанутся? – тихо спросила она, касаясь его плеча.

Зима отложил оружие и посмотрел на неё своим спокойным, тяжелым взглядом.

– Кащей её не отпустит, Даш. Он без неё не может. Она для него — как воздух, хоть он сам себе в этом не признается. А Настя... она слишком добрая. Сердце у неё большое. Помучается и вернется.

– Но ведь он её обижает, – Даша вздохнула. – Я бы так не смогла.

– Ты и не Настя, – Вахит мягко коснулся её щеки. – Я тебя не обижу. Но ты тоже пойми: у нас мир такой. Здесь по-другому не выжить. Либо ты с волками, либо тебя съели.

Даша посмотрела на его руки — грубые, со сбитыми костяшками. Она знала, что эти руки могут убить, но знала и то, что для неё они всегда будут самыми нежными. В этом тихом омуте их отношений тоже водились свои черти, но они были приручены тишиной и взаимным молчанием.

***

На берегу Казанки ветер усилился. Настя стояла, обхватив себя руками, глядя на Никиту.

– Ты привел пример Светы и Даши? – спросила она. – Но посмотри на них. Вахит бережет Дашу. Он не орет на неё, не унижает. А Валера... да, он вспыльчивый, но он смотрит на Свету как на богиню. А ты? Ты смотришь на меня как на досадную помеху, которая почему-то всё еще путается под ногами.

– Это неправда! – Никита шагнул к ней, его голос сорвался на хрип. – Я люблю тебя, Настя! Слышишь? Люблю так, что сдохнуть готов!

– Тогда отпусти меня, – прошептала она. – Если любишь — дай мне дышать.

Кащей замер. Его лицо исказилось от боли, которую он так тщательно прятал за маской цинизма. Он схватил её за руки, сжимая их до боли.

– Никогда. Слышишь? Никогда я тебя не отпущу. Ты — моя кровь, Настя. Я скорее сам себя застрелю, чем дам тебе уйти к кому-то другому или просто жить без меня.

Он притянул её к себе и поцеловал — жадно, отчаянно, со вкусом слез и мороза. Настя не отвечала, но и не отталкивала. Она чувствовала, как её броня из пустоты начинает трескаться под напором этой безумной, больной страсти.

– Поехали домой, – прошептал он ей в губы. – Пожалуйста. Я всё исправлю. Клянусь.

Настя закрыла глаза. Она знала, что он врет. Знала, что через неделю, месяц или год всё повторится снова: измены, крики, осколки на полу. Но она также знала, что не может уйти. Эта нить, связывающая их, была соткана из общей боли, из потерянного ребенка, из крови на снегу и из той первой, чистой любви, которая когда-то зажглась в сердце шестнадцатилетней девчонки.

– Поехали, – тихо сказала она.

Никита облегченно выдохнул, прижимая её к себе так сильно, что кости хрустнули. Он победил. Снова. Но в глубине души он понимал — эта победа может стать последней. Хрусталь их отношений был покрыт такими глубокими шрамами, что одно неосторожное движение могло превратить его в пыль.

Они сели в машину. Черная «Волга» развернулась и поехала обратно в город, в их общую клетку, которую они называли домом. А на заднем сиденье лежала пачка денег — символ «Империи», которая продолжала стоять на осколках «Универсама», такая же хрупкая и такая же опасная, как и сама Настя.

Вечером в квартире снова было тихо. Никита сам приготовил ужин, молча поставил тарелку перед Настей. Она ела, не чувствуя вкуса.

– Насть, – позвал он, когда они легли в кровать. – Ты всё еще хочешь уйти?

Она долго молчала, глядя в потолок, на котором плясали тени от фар проезжающих машин.

– Я уже никуда не уйду, Никит. Я просто... я буду ждать, когда ты окончательно меня сломаешь. Чтобы больше не было больно.

Никита ничего не ответил. Он просто крепко обнял её, закидывая на неё ногу, привычно ограничивая её пространство своим телом. Он заснул быстро, а Настя еще долго слушала его ровное дыхание, чувствуя себя хрустальной статуэткой в руках великана, который не знает своей силы и может раздавить её в любой момент, просто решив обнять покрепче.

Их абьюзивный рай продолжался. В Казани конца 80-х по-другому любить не умели. Или просто не хотели учиться.