любовь по понятиям
Тлеющий пепел былой нежности
Кухня была залита холодным, мертвенным светом люминесцентной лампы, которая противно гудела, вторя звону в ушах Насти. На столе стояла нетронутая тарелка с ужином, над которой уже перестал виться пар. Настя смотрела в одну точку — на щербинку на краю столешницы, — пока голос Никиты градом ударов обрушивался на её плечи.
– Ты вообще соображаешь, что ты несешь? – Кащей метался по тесному пространству кухни, как запертый в клетке зверь. Его глаза, обычно расчетливые и холодные, сейчас горели диким, неконтролируемым гневом. – Ты подставила пацанов! Ты поперлась на этот рынок, зная, что там сейчас «Разъезд» трется! Тебе авторитета захотелось? Показать, какая ты крутая баба-главарь?
– Я просто забирала долг, Никита, – голос Насти звучал на удивление ровно, почти безжизненно. – Это мои деньги. Деньги «Империи».
– Твоя «Империя» – это сборище сопливых девок, которые без моей крыши и дня не продержатся! – Никита резко остановился прямо перед ней, нависая всей своей массой. От него пахло табаком, кожей и той опасной энергией, которая всегда заставляла окружающих втягивать голову в плечи. – Ты — пустое место без меня, Настя. Ты всего лишь малолетка, которой я позволил поиграть в бандитов. Ты посмотри на себя! Кому ты нужна, кроме меня? Такая дерзкая, такая «независимая»... Да тебя первый же патруль скрутит или «разъездовские» в подворотне пустят по кругу, если я слово не скажу!
Настя медленно подняла на него глаза. Она ждала, что сейчас, как обычно, внутри вспыхнет ответная ярость, потекут слезы, захочется кричать и доказывать свою значимость. Но внутри было тихо. Словно кто-то просто выключил звук или перерезал провода. Пустота была такой огромной, что в ней тонули все его оскорбления.
– Ты закончил? – спросила она тихо.
– Нет, я не закончил! – заорал он, снося со стола тарелку. Керамика со звоном разлетелась на мелкие осколки, пачкая пол остатками еды. – Ты будешь сидеть дома! Поняла? Я запрещаю тебе видеться со Светкой, запрещаю вообще нос на улицу совать без моего разрешения! Ты — моя вещь, Вишневская. Моя собственность. И если я сказал «сидеть», значит, будешь сидеть!
Настя смотрела на осколки тарелки. Один из них, совсем крошечный, блестел в свете лампы, как упавшая звезда. Она вдруг поняла, что их отношения — это вот эта самая тарелка. Сколько её ни склеивай, сколько ни пытайся сделать вид, что она целая, ею больше нельзя пользоваться. Она всегда будет резать руки.
– Давай расстанемся, Никита.
Слова прозвучали так буднично, будто она предлагала купить хлеба. Никита замер на полуслове. Его рот остался приоткрытым, а рука, занесенная для очередного жеста, медленно опустилась.
– Что ты сказала? – переспросил он, и в его голосе прорезалась опасная хрипотца.
– Давай расстанемся. Всё. Хватит. Я больше не могу, – Настя встала со стула, аккуратно обойдя осколки. – Я перегорела. Во мне больше ничего нет к тебе. Ни любви, ни ненависти, ни даже страха. Только пустота.
Кащей вдруг коротко, лающе рассмеялся. Это был страшный звук, лишенный всякого веселья.
– Расстанемся? Ты серьезно? – Он шагнул к ней, хватая за плечи и встряхивая так, что её голова мотнулась. – Ты думаешь, от меня можно просто так уйти? Ты думаешь, это игра, где можно нажать «стоп»? Ты — моя, Вишневская! До конца! Пока я не решу иначе! Ты никуда не уйдешь!
– Ты не можешь заставить меня любить тебя, Никита, – она смотрела ему прямо в зрачки, не мигая. – Можешь запереть, можешь избить, можешь убить. Но меня здесь больше нет. Я ушла.
– Пошла вон! – вдруг взревел он, отталкивая её от себя. – Иди в свою комнату! Чтобы я тебя не видел! Завтра поговорим, когда протрезвеешь от своей дури!
Настя ничего не ответила. Она молча вышла из кухни, чувствуя на затылке его тяжелый, обжигающий взгляд.
В спальне было холодно. Она не стала зажигать свет. Просто достала из шкафа одеяло и подушку. Ложиться в их общую постель, которая еще хранила запах его одеколона, было выше её сил. Ей казалось, что если она сейчас ляжет туда, то просто задохнется.
Она ушла в маленькую комнату, которую они использовали как склад для старых вещей и коробок. Там стояла узкая, неудобная тахта. Настя легла прямо в одежде, завернувшись в колючее одеяло. Пустота внутри была надежной броней. Она не чувствовала боли. Только странную легкость, будто она наконец-то сбросила с плеч огромный, неподъемный груз.
«Всё закончилось», – подумала она, закрывая глаза. И впервые за долгое время уснула почти мгновенно, без снотворных и долгих рыданий в подушку.
***
Никита сидел на кухне в темноте. Перед ним стояла бутылка водки, но он к ней не притронулся. Его трясло. Не от холода — от того первобытного, липкого ужаса, который он не испытывал никогда в жизни. Даже когда на него шли с ножами, даже когда он стоял под прицелом ментовских пистолетов, он не чувствовал такого.
Её взгляд. Этот пустой, прозрачный взгляд.
Он привык к её слезам. Привык к её крикам «ненавижу!». Это было понятно, это было нормально. Ненависть — это тоже страсть. Это значит, что он ей небезразличен. Но это спокойствие... оно убивало его.
– Дура... малолетка чертова... – прошептал он, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.
Он встал и на цыпочках подошел к двери маленькой комнаты. Прислушался. Тишина.
Никита вернулся в спальню и лег на кровать. Огромный «аэродром» дивана казался ледяным полем. Он перекатился на её сторону, уткнулся лицом в её подушку. Она пахла яблочным шампунем и чем-то еще — неуловимым, девичьим, родным.
Ему стало невыносимо одиноко. Такого одиночества он не чувствовал даже в детстве, когда оставался один в пустой квартире. Это было другое. Словно у него отняли воздух, и он судорожно пытается вдохнуть, но в легкие попадает только едкий дым.
Он привык, что она рядом. Привык чувствовать тепло