← Назад к обзору

любовь по понятиям

Хрустальное эхо пустой спальни

Зимняя Казань за окном задыхалась от липкого, серого тумана. В квартире Кащея пахло перегаром, дешёвыми духами, которые Настя никогда не покупала, и тем самым ледяным отчуждением, что всегда предшествовало буре.

Настя стояла у окна, сжимая подоконник так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она видела, как во двор въехала знакомая «девятка», из которой Никита вышел полчаса назад — довольный, расслабленный, с едва заметным следом помады на воротнике куртки. Очередная «шалава с района», мечтавшая прикоснуться к авторитету Универсама.

– Опять? – голос Насти сорвался, превратившись в едва слышный хрип. Она не обернулась, когда дверь в комнату открылась и Никита вошёл, небрежно бросив ключи на стол.

– Что «опять», Вишневская? – Кащей зевнул, потягиваясь. Его харизма сейчас казалась Насте ядовитой. – Начинаешь? Я устал, у меня завтра стрела с «Разъездом», мне голову надо выгрузить.

– Ты её об неё выгружал? – Настя резко развернулась, указывая на окно. – Я же всё вижу, Никит. Я не слепая. Весь район шепчется, что Кащей поменял свою Императрицу на очередную одноразовую куклу. Тебе не стыдно? Перед пацанами, перед мной?

Никита медленно поднял взгляд. В его глазах вспыхнул тот самый недобрый огонек, который обычно заставлял «скорлупу» забиваться в щели. Он подошел к ней вплотную, обдавая запахом чужого триумфа.

– Стыдно? Мне? – Он коротко рассмеялся, и этот смех ударил её сильнее пощечины. – Насть, ты на себя в зеркало-то смотрела в последнее время?

Она замерла, не понимая, к чему он клонит.

– При чём тут зеркало? – прошептала она.

– При том. Ты посмотри на себя. Худющая, одни кости торчат. Кожа да кости, Вишневская. Грудь — как у пацана-первогодки, подержаться не за что. Мужики, знаешь ли, не собаки, они на кости не бросаются. Им тело нужно, сок, а не твоя «высокая мода» из голодного края.

Слова падали, как тяжелые камни в ледяную воду. Настя почувствовала, как внутри что-то с хрустом лопнуло. За два года их отношений Никита ломал её физически, подавлял морально, изменял, доводил до истерик, но он никогда — ни разу — не бил по её женственности. Она всегда была для него самой красивой, его «золотцем», его личным трофеем, которым он гордился.

– Что ты сказал? – её голос дрожал так сильно, что она едва выговаривала слоги.

– Что слышала. Надоело мне за твои ребра цепляться. Скучно это, Насть. Женщина должна быть женщиной, а не скелетом в кожанке. Так что не воняй про измены. Было бы к чему возвращаться, я бы, может, и не гулял.

Слезы брызнули из глаз мгновенно, обжигая щеки. Настя не стала кричать. Она не стала бить посуду или кидаться на него с кулаками. Она просто молча попятилась к двери, чувствуя, как мир, который она так упорно склеивала после выкидыша и смерти Лизы, окончательно превращается в пыль.

– Понятно, – выдохнула она, хватая свою куртку в прихожей.

– Э, ты куда? – крикнул Кащей ей вдогонку, но в голосе его не было тревоги, только раздражение. – Вернись, дура! Ночевать где будешь?

Настя не ответила. Она вылетела в подъезд, едва не сбив с ног Зиму, который как раз поднимался к Никите.

– Насть? Ты чего? – Вахит попытался поймать её за руку, но она вырвалась.

– Оставь меня! Все вы... одинаковые! – крикнула она и скрылась в пролете.

Вахит зашел в квартиру, где Никита уже открывал бутылку пива.

– Ты чего ей наговорил, Кащей? Она на себя не похожа.

– Да забей, – Никита отмахнулся. – Бабские заскоки. Поревнует и приползет, куда она денется. Садись, давай по делу.

***

Настя бежала по заснеженным улицам, не разбирая дороги. Холодный воздух обжигал легкие, а слова Никиты набатом били в ушах: «на кость не бросаются... как у пацана...». Она всегда была стройной, это была её гордость, её изящество, которое так шло к её властному характеру главы «Империи». Но теперь она видела в отражениях витрин лишь жалкое, истощенное существо.

Она пришла к Свете. Подруга открыла дверь в халате, с книгой в руках. Увидев заплаканную, дрожащую Настю, она всё поняла без слов.

– Опять он? – Света втащила её в коридор и крепко обняла.

– Свет... он сказал... он сказал, что я уродливая, – Настя зашлась в рыданиях на плече подруги. – Что я худая слишком... что поэтому он гуляет...

Света помрачнела. Она знала Турбо, знала Зиму, знала суровые законы пацанов, но Кащей всегда стоял особняком в своей жестокости.

– Тише, тише, – шептала Света, гладя её по голове. – Он подонок, Насть. Он просто хотел сделать тебе больно, потому что сам виноват. Ты самая красивая, слышишь? Ты — Вишневская. Ты пол-Казани в узде держала, пока этот гад тебе жизнь не испортил.

Они просидели на кухне до глубокой ночи. Света отпаивала её чаем с мятой, а Настя всё не могла успокоиться. В её голове не укладывалось, как человек, который клялся в любви, может так хладнокровно уничтожить самооценку той, кто отдала ему всё.

***

Никита лег спать поздно. Дела с Универсамом давили, «Разъезд» наглел, пацаны требовали действий. Обычно, когда он ложился, Настя уже спала или делала вид, что спит. Но как только он касался простыни, она неизменно, словно во сне, перекатывалась на его половину.

Он привык к этому. Привык к тому, что её тонкая, горячая нога закидывается на его бедра, а маленькие ладони прижимаются к его груди.

– Насть, убери, жарко же, – ворчал он обычно, хотя на самом деле это тепло было единственным, что успокаивало его после тяжелого дня.

А она в ответ только сопела и прижималась еще плотнее.

Сегодня кровать была ледяной. Огромный «аэродром» старого дивана казался бескрайним и чужим. Никита перевернулся на бок, вытягивая руку, но нащупал лишь холодную ткань простыни.

В комнате было слишком тихо. Обычно Настя перед сном вываливала на него ворох новостей: кто из девчонок с кем поссорился, что Света сказала Валерке, какие слухи ходят про «Хади Такташ». Его это раздражало. Он часто обрывал её, говорил, что ему плевать на эти бабские сплетни, но сейчас... сейчас эта тишина звенела в ушах.

Он вспомнил, как она целовала его в щеку. Каждый раз. Даже если они орали друг на друга так, что стены дрожали, даже если она уходила спать на край дивана, перед тем как окончательно провалиться в сон, она всегда тянулась к нему.

– Спокойной ночи, Никит, – шептала она.

Сегодня ему никто не пожелал спокойной ночи.

Кащей уставился в потолок. Перед глазами, как в старом кинотеатре на плохой пленке, начали прокручиваться кадры последних двух лет.

Вот их первая встреча. Насте шестнадцать. Она стоит перед ним — дерзкая, в короткой юбке и огромной косухе, глаза горят. Она тогда строила свою «Империю», и он пришел «посмотреть на бабу-вожака». Он помнил, как у него перехватило дыхание от её смелости. Она была как натянутая струна — тонкая, звонкая, настоящая.

Первый поцелуй за гаражами под снегопадом. Её губы пахли гигиенической помадой и морозом. Она тогда так искренне смеялась, когда он нечаянно толкнул её в сугроб. У неё был удивительный смех — чистый, детский, не испорченный грязью Казани.

Первый секс. Её страх, её доверие. Она отдала ему себя всю, без остатка, веря, что он — её стена. А он... он стал её клеткой.

Внутри, где-то под ребрами, там, где Кащей давно привык чувствовать лишь холодный расчет, вдруг остро, по-настоящему заболело. Это не была физическая боль, это было осознание пустоты.

– Сука... – прошептал он в темноту, закрывая глаза руками.

Он вспомнил её лицо сегодня. Тени под глазами, дрожащие губы. И свои слова.

«Худющая... подержаться не за что... на кость не бросаются».

Зачем он это сказал? Он ведь знал, что она почти ничего не ест в последние недели, переживая из-за их вечных ссор. Он знал, как она дорожит его мнением.

Никита сел на кровати, закуривая прямо в комнате. Дым сизыми кольцами поднимался к люстре.

– Да нормальная у неё фигура, – произнес он вслух, словно споря с кем-то невидимым. – Лучшая.

Он вспомнил, как её тело идеально вписывалось в его объятия. Как его ладони ложились на её талию — да, тонкую, но такую податливую. Её грудь... она была идеальной для него. Маленькая, нежная, бьющаяся под его пальцами, как пойманная птица. Она была вся — шёлк и сталь одновременно.

Кащей вдруг понял, что он — идиот. Самый настоящий, законченный кретин. Он годами выстраивал свой авторитет, заставлял город дрожать, но не смог удержать единственного человека, который любил его не за власть, а просто так.

Он вспомнил её искреннюю улыбку. В последний раз он видел её... когда? Месяц назад? Полгода? В последнее время она только плакала или смотрела на него с немым упреком. Он сам убил в ней того ребенка, в которого когда-то влюбился.

Никита швырнул окурок в пепельницу и встал. Ему хотелось сорваться, поехать к Свете, выбить дверь и забрать Настю домой. Прижать к себе, зарыться носом в её волосы, которые всегда пахли яблочным шампунем, и сказать...

А что сказать?

«Извини»? Кащей не извинялся. Это слово не входило в лексикон главаря Универсама. Извиниться — значит проявить слабость. Пацаны не поймут.

– Да плевать мне на пацанов, – прорычал он, натягивая штаны.

Но остановился у зеркала в прихожей. На него смотрел жесткий мужчина с пустыми глазами. Тот самый Кащей, которого боялись и ненавидели. Если он сейчас приползет к ней, она поймет, что у неё есть над ним власть. А власть — это то, чем Никита не делился ни с кем. Даже с ней.

Он вернулся в спальню и снова лег. Холод никуда не делся. Он пробирался под одеяло, сковывал мышцы. Никита закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти её голос.

– Никит, а ты знал, что Валерка Свете кольцо подарить хочет? Серебряное, с рынка...

– Никит, ты поел? Я там суп сварила, правда, пересолила немного...

– Никит, я тебя люблю. Слышишь? Больше всех.

Он слышал. Теперь он слышал это так отчетливо, что хотелось выть. Вся его жизнь, вся эта группировка, деньги, влияние — всё это казалось шелухой по сравнению с тем, как она закидывала на него ногу во сне.

***

Утро у Светы началось с тяжелого стука в дверь. Настя, которая только-только забылась тяжелым сном на диване, вскочила, прижимая одеяло к груди.

– Это он? – в ужасе спросила она.

Света посмотрела в глазок и вздохнула.

– Нет. Это Валера.

Турбо зашел в квартиру, выглядя на редкость хмурым. Он мельком глянул на Настю — бледную, с залегшими тенями под глазами — и отвел взгляд.

– Насть, там это... Кащей на базе всех строит. Злой как черт. Зиме пол-лица разбил ни за что.

– Зачем ты мне это говоришь? – Настя отвернулась к окну. – Мне плевать, что делает Кащей.

– Да нет, не плевать, – Валера подошел ближе, понизив голос. – Он прислал меня. Сказал... в общем, сказал, чтобы ты домой шла. Что он завтрак заказал из ресторана, из того, «Паруса», который тебе нравился.

Настя горько усмехнулась.

– Ресторан? Он думает, что можно купить моё прощение едой после того, как он назвал меня... – она запнулась, не в силах повторить те слова.

– Он не умеет по-другому, Насть, – вставила Света, ставя чайник. – Для него это и есть извинение.

– А мне не нужен ресторан! – Настя вдруг взорвалась, вскакивая с дивана. – Мне нужно, чтобы он видел во мне человека! Женщину! А не кость, которую можно пнуть, когда настроение плохое! Передай ему, Валера, что я не вернусь. Пусть свою «пацанскую» грудь ищет у тех, кто на кости не бросается.

Турбо почесал затылок, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

– Насть, он... он реально плох. Он ночью не спал, пацаны видели, как он на балконе курил до рассвета. Он... он скучает, Насть. Просто сказать не может.

– Его проблемы, – отрезала Настя, хотя сердце при упоминании о его бессонной ночи предательски сжалось.

***

Весь день Никита провел как в тумане. Он сорвал стрелу с «Разъездом», просто не явившись на неё. Пацаны шептались за спиной, Зима ходил с огромным синяком и молчал, Турбо вернулся от Светы ни с чем.

Кащей сидел в своем кабинете в подвале и вертел в руках ту самую золотую зажигалку, которую Настя когда-то подарила ему на день рождения, потратив все деньги, отложенные на новую куртку.

– Скучаешь? – Вахит зашел без стука, присаживаясь напротив.

– Пошел вон, – беззлобно ответил Никита.

– Да ладно тебе. Ты же сам её выгнал. Наговорил гадостей... Зачем, Кащей? Ты же её любишь.

Никита поднял на него глаза, и Зима невольно вздрогнул. В них было столько нескрываемой муки, что стало ясно — авторитет Универсама сейчас находится на грани краха.

– Я не знаю, Вахит. Я просто... я сорвался. Она меня пилит, я её бью словом. А потом смотрю на неё и понимаю, что она — единственное светлое, что у меня осталось. А я её в грязь макаю.

– Иди к ней, – просто сказал Зима. – Без пацанов, без понтов. Просто приди и скажи, что был дураком.

– Я не могу.

– Можешь. Если не хочешь, чтобы она окончательно сломалась. Или чтобы кто-то другой подобрал то, что ты выбросил.

Никита сжал зажигалку так, что металл впился в ладонь. Представить Настю с кем-то другим... с кем-то, кто будет восхищаться её хрупкостью, кто будет целовать её плечи, не оставляя синяков... Это было невыносимо. Это было хуже смерти.

***

Вечером Настя сидела на подоконнике в квартире Светы. Подруга ушла к Турбо, решив дать Насте время побыть одной. Город засыпал, зажигались редкие огни фонарей.

Внизу, у подъезда, остановилась черная «Волга». Настя замерла. Из машины вышел Никита. Он был один, без своей обычной свиты. Он не стал заходить в подъезд, просто встал под её окном, задрав голову.

Настя открыла форточку. Холодный воздух ворвался в комнату.

– Уходи, Никита! – крикнула она, хотя голос дрожал.

– Насть, спустись! – его голос был хриплым, простуженным. – Поговорить надо!

– Нам не о чем говорить! Ты всё вчера сказал! Я кость, помнишь? Иди ищи мясо!

Никита замолчал. Он стоял под снегом, который медленно засыпал его плечи, и смотрел на неё.

– Насть... я соврал! – крикнул он вдруг так громко, что в соседних окнах зажегся свет. – Слышишь? Я соврал! Ты самая красивая! Ты лучшая! Я идиот, Настя!

Она замерла. Кащей кричал на весь двор, что он идиот. Это было... невероятно.

– Ты просто хочешь, чтобы я вернулась и снова терпела твоих девок! – крикнула она в ответ, вытирая слезы.

– Нет никаких девок! – Никита шагнул ближе к стене дома. – Мне никто не нужен, кроме тебя! Я ночью чуть не сдох в этой кровати без тебя! Она холодная, Насть! Холодная!

Настя почувствовала, как её сопротивление тает, как мартовский снег. Она видела его — гордого, властного Кащея, который сейчас стоял перед ней, задрав голову, и почти умолял.

– Ты сказал, что у меня груди нет... – всхлипнула она, уже тише.

– Да идеальная она у тебя! – Никита сорвался на почти истерический смех. – Я её обожаю! Я всё в тебе обожаю! Каждую косточку твою... Просто вернись. Пожалуйста.

Слово «пожалуйста» стало последней каплей. Настя захлопнула форточку и, не накидывая пальто, в одних домашних тапочках и свитере бросилась вниз по лестнице.

Она вылетела из подъезда и с разбегу врезалась в него. Никита подхватил её, отрывая от земли, и вжал в себя так сильно, что у неё перехватило дыхание.

– Дура... какая же ты дура, Вишневская, – шептал он, зарываясь лицом в её шею. – Зачем ты меня слушаешь, когда я бешусь?

– Потому что я тебя люблю, подонок ты такой, – Настя плакала, вцепляясь в его куртку. – Зачем ты так со мной?

– Не знаю. Честно, не знаю. Но я исправлюсь. Клянусь тебе.

Он отстранился на секунду, глядя в её заплаканное лицо. Его рука, грубая и мозолистая, осторожно вытерла её слезы.

– Ты самая красивая, Насть. Слышишь? Моя Императрица. И фигура у тебя... я бы тебя из рук не выпускал никогда.

Он поцеловал её — не властно, не собственнически, а как-то отчаянно и горько. В этом поцелуе было всё: и его ночное одиночество, и его страх, и та любовь, которую он так тщательно прятал за маской жестокости.

Они сели в машину. В салоне было тепло, пахло табаком и его одеколоном. Никита не заводил мотор, он просто сидел, обнимая её, а Настя, как обычно, закинула на него ногу, прижимаясь всем телом.

– Больше никогда не уходи, – прошептал он ей в ухо. – Я без тебя не вывезу этот город.

– А ты больше никогда не говори мне таких слов, – Настя подняла на него глаза. – Я ведь верю тебе, Никит. Каждому слову.

– Знаю. Поэтому и буду говорить теперь только правду. А правда в том, что ты — лучшее, что со мной случилось за все двадцать четыре года.

Они ехали домой по ночной Казани. Мимо проносились огни, серые пятиэтажки, тени пацанов на углах. Мир оставался прежним — жестоким, опасным, абьюзивным. Но в этой маленькой черной «Волге» сейчас было тепло.

Дома Никита сам раздел её, бережно, словно она была сделана из тончайшего хрусталя. Он долго смотрел на её тело, проводя пальцами по ребрам, по животу, по груди, словно заново изучая каждый сантиметр.

– Красивая... – шептал он. – Боже, какая же ты красивая.

В ту ночь в их кровати снова было жарко. Настя рассказывала ему какие-то нелепые сплетни про Дашу и Вахита, а Никита не ворчал. Он слушал её голос, чувствовал её запах и понимал, что этот шепот — самое ценное, что у него есть.

– Спокойной ночи, Никит, – прошептала она, засыпая у него на плече.

– Спокойной ночи, малая, – ответил он, крепче сжимая её в объятиях.

Он знал, что завтра они снова могут поссориться. Знал, что его характер никуда не денется, а Казань подбросит новых проблем. Но сегодня он победил своего главного врага — собственную гордость. И эта победа была слаще любого авторитета. Настя была дома. И её нога, по-хозяйски закинутая на него, была лучшим доказательством того, что его Империя всё еще стоит. На костях, на крови, на боли — но стоит. Пока она дышит ему в плечо.