любовь по понятиям
Шёпот стали и привкус пепла
Вечерняя Казань куталась в колючую изморозь, которая оседала на ресницах и заставляла прохожих прятать носы в воротники. Настя шла дворами, сокращая путь от Светы до дома. В голове крутились мысли о предстоящем экзамене и о том, что Никита в последнее время стал подозрительно тихим — то затишье, которое обычно предшествует буре в Универсаме.
Она не услышала шагов. В этих лабиринтах из панелек и гаражей звуки вязли в сугробах. Тень отделилась от стены внезапно. Настя только успела заметить блеск металла и почувствовать резкий, обжигающий толчок в бок.
– Привет Кащею, сука, – прошипел кто-то над ухом.
Мир качнулся. Сначала боли не было, только странное онемение и тепло, быстро заливающее свитер под пуховиком. Настя осела на колени, пытаясь вдохнуть, но легкие словно наполнились битым стеклом. Тень исчезла в темноте переулка, оставив её одну на грязном снегу.
– Помогите... – прошептала она, но голос был слишком слабым.
Её нашли через десять минут. Случайная пара, возвращавшаяся из кино, заметила яркое пятно куртки. Скорая приехала быстро, разрезая тишину двора воем сирены.
***
Никита сидел в качалке, когда в дверях появился запыхавшийся Зима. По его лицу Кощей сразу понял — случилось что-то непоправимое.
– Никит... Настю в шестую городскую повезли. Ножевое. В переулке за «Океаном» зажали.
Кащей не спросил, кто. Он не спросил, как это вышло. Он просто сорвался с места, едва не снеся дверь. Его «Волга» летела по ночным проспектам, игнорируя светофоры. Внутри него всё выжигало ледяным пламенем. Он, великий и ужасный Кащей, лидер Универсама, не смог уберечь единственное, что было ему по-настоящему дорого.
В приемном покое пахло хлоркой и безнадегой. Медсестра в застиранном халате преградила ему путь.
– Мужчина, куда вы? Вход только для родственников!
Никита навис над ней, его глаза были похожи на два черных провала.
– Где она? – голос его вибрировал от сдерживаемой ярости.
– Кем вы ей приходитесь? – женщина испуганно отступила.
– Муж я её! – рявкнул Никита, не моргнув глазом. – Поняла? Документы дома, в спешке забыл. Где жена моя, Вишневская?
Его пропустили. Врач, вышедший из операционной спустя бесконечный час, выглядел измотанным.
– Жить будет. Рана глубокая, задело селезенку, потеряла много крови. Но она молодая, организм справится. Сейчас спит, под наркозом. Не будите её.
Никита вошел в палату на цыпочках, что было совсем на него не похоже. Настя казалась в этой казенной постели совсем крошечной. Белое лицо, синяки под глазами, тонкие руки в капельницах. Она выглядела такой хрупкой, словно могла рассыпаться от одного неосторожного прикосновения.
Он сел на край табурета, не сводя с неё глаз. Впервые за годы он чувствовал себя беспомощным. В его мире проблемы решались кулаками, арматурой или словом, но здесь, против этой бледности и тихого писка монитора, он был никем.
– Малая... – прошептал он, накрывая своей огромной ладонью её пальцы. – Прости меня. Не уберег.
***
Через три дня Никита решил, что больничного режима с него хватит. Ему претили эти запахи, эти шепотки медсестер за спиной. Он зашел в кабинет главврача, положил на стол пухлый конверт с деньгами и просто сказал:
– Мы уезжаем. Прямо сейчас.
– Но ей нужен уход, перевязки... – начал было врач, но, встретившись со взглядом Кащея, замолчал.
Никита сам вынес её на руках, завернутую в теплое одеяло. Дома он устроил её на диване, обложив подушками. И тут началось то, чего пацаны с Универсама никогда бы не представили даже в самом диком сне.
Кащей, который никогда в жизни не держал в руках ничего легче кастета или стакана, начал готовить. Он варил бульоны, осторожно дул на ложку, поднося её к губам Насти.
– Никит, я сама могу, – слабо улыбалась она, пытаясь перехватить ложку.
– Сиди уж, «сама», – ворчал он, но в этом ворчании не было привычной злости. – Тебе силы восстанавливать надо. Ешь давай.
Он помогал ей переодеваться, бережно обходя повязку на боку. Его движения, обычно резкие и порывистые, стали удивительно плавными. Когда она засыпала, он часами сидел рядом, куря в форточку и прислушиваясь к её дыханию.
Виновника нашли быстро. Пацан с «Разъезда», решивший выслужиться перед своими, зарезав девчонку авторитета. Турбо и Зима привезли новости на четвертый день.
– Порешали вопрос, Никит, – коротко бросил Валера, не вдаваясь в подробности. – Больше не побеспокоит.
Кащей только кивнул. Месть не принесла облегчения.
Одной из ночей, когда Настя металась во сне от жара, Никита вышел на балкон. В голове крутилась одна и та же страшная мысль: «А если бы она не выжила?». Что бы осталось от него? Просто пустая оболочка, злой зверь, у которого отняли последнюю каплю человечности. Он понял, что Настя — это его якорь. Единственное, что удерживало его от окончательного превращения в монстра.
***
Конфликт с «Разъездом» тем временем разгорался с новой силой. Универсам не прощал нападений на своих, а «Разъезд» чувствовал за собой силу.
Через неделю, когда Настя уже начала понемногу ходить по квартире, на базу Универсама явился старший с «Разъезда» — матерый уголовник по кличке Седой. Разговор шел тяжелый.
– Слушай сюда, Кащей, – Седой сплюнул на пол качалки. – Точка у вокзала теперь под нами. Будешь дергаться — кровью умоетесь. И это... девчонку свою, Вишневскую, береги получше. В прошлый раз пацан наш промахнулся, только бок задел. А в следующий раз... девка она видная, статная. Пацаны мои голодные, по кругу пустить такую — милое дело. Поделимся со всеми, не жалко.
Никита не ударил его. Он даже не изменился в лице, только желваки заходили на челюсти, а глаза стали совсем прозрачными.
– Ты сказал всё, что хотел? – тихо спросил Кащей.
– Всё. Думай, Никита. Или точка, или Настенька твоя станет общим достоянием.
Когда Седой ушел, Кащей еще долго стоял в тишине подвала. Внутри него всё кричало от ярости, но разум работал четко.
Вернувшись домой, он застал Настю на кухне. Она пыталась налить себе чай, придерживая раненый бок. Никита подошел сзади, обнял её, осторожно прижимая к себе. Он смотрел на её тонкую шею, на хрупкие плечи и понимал — она беззащитна. Против толпы, против звериной жестокости этого города она не выстоит и минуты. Она не сможет отбиться от него самого, если он захочет причинить ей боль, а уж от стаи голодных псов с «Разъезда» — и подавно.
– Насть, – позвал он, зарываясь лицом в её волосы.
– М? Что случилось, Никит? Ты какой-то странный сегодня.
– Я тебя больше никуда одну не отпущу. Ни в школу, ни к Свете. Поняла?
Настя отстранилась, заглядывая ему в глаза.
– Никита, ты чего? Я уже почти поправилась. Нельзя же меня под замком держать.
– Можно, – отрезал он, и в его голос вернулись стальные нотки. – Ты не понимаешь, во что они хотят поиграть. Ты для них — не человек. Ты — мой рычаг. Моё больное место. И если они до тебя доберутся...
Он замолчал, не в силах произнести вслух то, что наговорил Седой. Одна мысль о том, что чужие руки коснутся её, что эти подонки осквернят его «малую», вызывала у него физическую тошноту.
– Они угрожали мне? – Настя побледнела, её рука невольно легла на повязку.
– Они угрожали мне тобой, – поправил он. – И это хуже всего. Я могу подставиться под пулю, Насть. Могу в тюрьму сесть. Но я не вынесу, если с твоей головы хоть волос упадет по моей вине.
Он взял её лицо в свои ладони, всматриваясь в каждую черточку.
– Ты понимаешь, что ты для меня? – прошептал он. – Ты — моя жизнь. Моя единственная Империя. И я сожгу этот город дотла, если кто-то посмеет на тебя посмотреть не так.
Настя видела в его глазах не только привычную жажду контроля, но и настоящий, первобытный страх. Страх за неё. И в этот момент она поняла, что их абьюзивные, странные, болезненные отношения вышли на новый уровень. Теперь это была не просто игра в любовь и власть. Это была война за выживание.
– Я буду осторожна, Никит, – пообещала она, прижимаясь к его груди. – Честно.
– Нет, Настя. Осторожной буду я. А ты будешь под присмотром. Зима или Турбо будут с тобой круглосуточно, если меня рядом нет. И никакой «Империи». Забудь про свою группировку на время. Сейчас не до игр в бандитов.
Настя хотела возразить, хотела сказать, что её девчонки тоже сила, но посмотрела в его глаза и осеклась. В них была такая тьма, что спорить стало бессмысленно.
Этой ночью Никита долго не мог уснуть. Он смотрел на спящую Настю и понимал, что точка у вокзала — это только начало. Седой не отступит. «Разъезд» почуял кровь. И чтобы защитить свою хрупкую Императрицу, Кащею придется стать еще более жестоким, чем он был когда-либо.
Он поцеловал её в висок, чувствуя, как она неосознанно прижимается к нему во сне.
– Никому не отдам, – прошептал он в темноту. – Своими руками горло перегрызу любому.
Казань за окном дышала холодом, предвещая новую волну насилия. Но в этой квартире, на осколках их изломанных судеб, сейчас царила тишина. Тишина перед большой охотой, где Кащей готов был стать самым страшным хищником, лишь бы его «малая» продолжала дышать.