← Назад к обзору

Любовь в молчание

Осколки золотого мира

Серый рассвет Петербурга просачивался сквозь щели в крыше чердака, рисуя на пыльном полу неровные полосы. Ангелина открыла глаза и тут же поморщилась от резкой боли в шее. Деревянные доски — не самая лучшая кровать, но выбирать не приходилось. Тело ныло, а промокшая вчера одежда за ночь высохла, превратившись в жесткий панцирь, пахнущий уличной пылью и застоявшейся водой.

Она поднялась, чувствуя, как затекли ноги. Первым делом Геля стянула резинку, распуская волосы. Темно-русые пряди тяжелой волной упали на плечи, принося мгновенное облегчение — тугой хвост за ночь превратил кожу головы в одну сплошную зону боли. Девушка пригладила волосы пальцами, пытаясь придать себе хоть сколько-нибудь приличный вид. Зеркала не было, но по ощущениям она выглядела как привидение из старого питерского колодца.

Нужно было идти домой. Пехта к утру обычно впадал в тяжелый, беспробудный сон, и у нее был шанс проскользнуть в квартиру, помыться и переодеться перед сменой, пока отчим не начал требовать «опохмел».

Выйдя на улицу, Геля поежилась от утренней прохлады. Город только просыпался: редкие дворники лениво скребли асфальт, а из пекарен начинал доноситься манящий запах свежего хлеба. Живот предательски заурчал. В кармане толстовки нащупались несколько смятых купюр — остатки аванса, которые она прятала от отчима в подкладку сумки.

– Выживем, – прошептала она самой себе, направляясь к небольшой круглосуточной закусочной на углу, которая открывалась ровно в семь.

Внутри было тепло и пахло жареными зернами кофе. За прилавком стояла тетя Валя — полная женщина с добрыми, но бесконечно усталыми глазами. Она знала Гелю уже пару лет, иногда подкармливая ее остатками выпечки, когда видела, что девчонка совсем осунулась.

– Ох, Ангелочек, ты чего такая помятая? – тетя Валя всплеснула руками, наливая кофе в бумажный стакан. – Опять твой ирод замки поменял?

– Всё нормально, теть Валь, – Геля попыталась улыбнуться, но вышло криво. – Дайте, пожалуйста, ту булочку с корицей, самую зажаристую.

Она расплатилась, чувствуя, как тепло от стакана согревает озябшие пальцы. Но стоило ей повернуться к выходу, как колокольчик над дверью звякнул, впуская внутрь порцию холодного воздуха и шумную компанию.

Геля замерла. В тесное пространство закусочной ввалились трое: та самая блондинка, Ева, которая при дневном свете выглядела еще более неуместно в своей вызывающей одежде, смазливый парень из машины и он. Глеб.

На нем была черная спортивная ветровка, подчеркивающая широкие плечи, и серые трико. Вид у него был помятый, но даже эта небрежность казалась частью тщательно продуманного образа «плохого парня». Его взгляд, тяжелый и цепкий, мгновенно скрестился со взглядом Гели.

– Ой, фу, – Ева картинно прижала ладонь к носу, едва завидев Гелю. – Глеб, смотри, это же та вчерашняя замарашка. Она что, тут и ночевала? Запах соответствующий.

– Заткнись, Ева, – не оборачиваясь, бросил Глеб. Его голос после бессонной ночи стал еще более хриплым.

Геля крепче сжала стакан с кофе. Внутри нее вскипала холодная ярость, но она понимала: силы неравны. Она просто хотела уйти. Опустив голову и прикрываясь волосами, она сделала шаг в сторону, пытаясь обойти компанию.

– Слышь, ты, – смазливый парень преградил ей путь, выставив руку. – Ты вчера что-то там про папочкины права вякала? Может, повторишь?

– Дай пройти, – тихо, но твердо сказала Геля, глядя ему в подбородок.

– А если не дам? – парень ухмыльнулся, оглядываясь на Глеба в поисках поддержки.

– Макс, я сказал — в машину, – Глеб подошел ближе, отодвигая своего приятеля плечом так легко, будто тот был сделан из картона. – И ты, Польских, тоже. Идите, я сейчас буду.

Ева недовольно фыркнула, цокнув каблуками по кафелю.

– Глеб, ты серьезно? Из-за этой нищенки мы тут торчим? Поехали уже, папа злится, что я не дома.

– Пять минут, Ева. Ждите в тачке.

Когда дверь за ними закрылась, в закусочной повисла тяжелая тишина. Геля стояла, не шевелясь, чувствуя на себе взгляд Суворова. Он не выглядел агрессивным, скорее... изучающим.

– Ты всё еще в этой мокрой куртке? – спросил он, кивнув на ее толстовку. – Заболеешь.

– Тебе-то что? – Геля наконец подняла на него глаза. – Вчера ты был не таким заботливым.

Глеб ничего не ответил. Он повернулся к прилавку, где тетя Валя с явным опасением наблюдала за сценой.

– Теть Валь, два хот-дога со всеми добавками и бутылку минералки, – он бросил на стойку пятитысячную купюру, не дожидаясь сдачи.

Геля воспользовалась моментом и быстро нырнула к двери. Холодный воздух ударил в лицо, принося облегчение. Она почти бегом припустила в сторону своего двора, надеясь, что они не потянутся за ней на своей пафосной машине.

Внутри закусочной Глеб дождался заказа. Он забрал пакет, но не спешил уходить.

– Теть Валь, – он оперся локтями о высокую стойку, глядя вслед удаляющейся фигурке в серой толстовке. – А что это за девка была? Которая до нас заходила.

Тетя Валя вздохнула, вытирая руки о фартук. Глеба она знала — сын мэра часто заезжал сюда после ночных гонок. Несмотря на его репутацию, с ней он всегда был подчеркнуто вежлив, хотя и холоден.

– Ангелина это, Соловьева, – нехотя ответила женщина. – Хорошая девчонка, Глеб. Только жизнь у нее — врагу не пожелаешь. Мать померла пару лет назад, а живет она с отчимом. Пехта его кличут. Пьет он, играет... Говорят, квартиру материну уже наполовину профукал.

Глеб нахмурился. В его мире проблемы решались звонком адвокату или, в крайнем случае, коротким ударом в челюсть. Мир, где ребенка запирают в подъезде, был ему знаком лишь по криминальным сводкам, которые отец читал за завтраком.

– И что, никто не помогает? – буркнул он, открывая минералку.

– А кто поможет? Опекун он официальный. Она работает на двух работах, чтобы хоть как-то концы с концами сводить. С гордостью девка, лишнего не возьмет. Вон, видишь, волосы распущенные? Это значит, опять на чердаке спала, чтобы голову не так тянуло от прически. Она всегда так делает, когда домой попасть не может.

Глеб вспомнил ее взгляд на площади. В нем не было просьбы о помощи. В нем была только готовность драться до последнего.

– Пехта, говорите? – переспросил он, прищурившись.

– Он самый, Александр Григорьевич. В гаражах на Лиговке ошивается частенько, машины чинит, когда не в запое. Ты только не лезь туда, Глеб Павлович. Там люди темные, зачем тебе это? Отец узнает — голову снимет.

– Отец и так ее снимет, – Глеб усмехнулся, забирая пакет. – Спасибо за кофе, теть Валь. Сдачу оставьте себе.

Выйдя на улицу, он увидел, что Макс и Ева уже вовсю сигналят из «Мерседеса». Глеб сел за руль, бросив пакет с едой на заднее сиденье.

– Ну наконец-то! – воскликнула Ева, поправляя макияж в зеркальце. – Глеб, поехали в «Асторию» завтракать, я здесь даже дышать боюсь, тут микробы одни.

– Я домой, – коротко бросил он, включая передачу.

– В смысле? А как же наши планы? Мы же хотели поехать к Артуру на дачу!

– Планы изменились, – Глеб резко вывернул руль, заставляя шины взвизгнуть.

Всю дорогу до своего элитного поселка он молчал. Перед глазами стояла Геля, прижимающая к себе дешевый бумажный стаканчик. Она была другой. Не такой, как девчонки из его круга, которые пахли одинаковым селективным парфюмом и говорили только о брендах. В ней была какая-то дикая, необузданная правда, которая одновременно раздражала и притягивала.

Дома, в огромном особняке, царила стерильная тишина. Мама, Ирина Александровна, сидела в гостиной с альбомом для набросков. Когда сын вошел, она подняла голову и улыбнулась, но в глазах промелькнула тень тревоги.

– Глеб, ты снова всю ночь не спал? – она подошла к нему, поправляя воротник куртки. – Отец очень недоволен. Он ждет тебя в кабинете через час. Приезжали люди из администрации, был какой-то разговор о гаражных кооперативах на Лиговке...

Глеб замер.

– О гаражах? И что там?

– Хотят сносить, строить новый торговый центр. Отец говорит, там рассадник криминала и пьянства. Глеб, ты меня слышишь?

– Слышу, мам, – он поцеловал ее в щеку. – Я в душ.

Стоя под ледяными струями воды, Глеб думал. Лиговка. Гаражи. Пехта. Пазл складывался в картинку, которая ему совсем не нравилась. Если отец начнет «зачистку» района, таких, как Ангелина, просто раздавит катком системы.

Тем временем Геля наконец добралась до своей двери. Сердце замирало каждый раз, когда она вставляла ключ в замочную скважину. Повезло — замок поддался. В квартире стоял тяжелый запах перегара и дешевых сигарет.

На кухне, заваленной грязной посудой, сидел отчим. Александр Григорьевич выглядел паршиво: лицо серое, глаза красные, руки подрагивают.

– Явилась, – прохрипел он, не оборачиваясь. – Где деньги?

– Нет денег, дядя Саша. Аванс закончился, – Геля старалась говорить спокойно, проходя в свою комнату.

– Не лги мне! – он резко встал, стул с грохотом повалился на пол. – Я знаю, ты припрятала. Мне нужно отыграться. У меня сегодня верняк, понимаешь? Один заход — и мы в шоколаде!

– Мы никогда не будем в шоколаде, – Геля обернулась, и в ее голосе зазвенел металл. – Ты проиграл мамины кольца, ты проиграл технику. Остались только стены. Ты и их хочешь профукать?

Пехта сделал шаг к ней, замахиваясь тяжелой рукой. Геля не зажмурилась. Она смотрела на него с такой ненавистью, что он на мгновение замялся.

– Ты... ты еще жизни не видела, соплячка, – прошипел он, опуская руку. – Ладно. Не дашь по-хорошему — сам найду. Иди, работай. И чтобы вечером принесла не меньше трех штук.

– Где я их возьму? – выкрикнула она ему в спину.

– Твои проблемы. Хоть на панель иди, мне плевать.

Дверь в квартиру захлопнулась — отчим ушел, видимо, искать взаймы у таких же опустившихся дружков. Геля сползла по стенке на пол. Слезы душили, но она не давала им воли. Плакать — значит сдаться.

Она быстро переоделась в чистые джинсы и белую футболку, заплела волосы в тугую косу. Нужно было идти в кафе. Работа была ее единственным спасением, единственным местом, где она чувствовала себя человеком, а не «дешевкой» или «тряпкой».

Весь день прошел как в тумане. Подносы, заказы, недовольные клиенты, вежливые улыбки через силу. Вечером, когда смена подходила к концу, администратор подозвала ее к себе.

– Ангелин, тут тебя какой-то парень спрашивает на входе. Спортивный такой, на черной машине. Твой знакомый?

Сердце Гели пропустило удар. Глеб? Что ему нужно?

Она вышла на крыльцо кафе, вытирая руки о фартук. У входа действительно стоял Глеб Суворов. Он прислонился к капоту своего автомобиля, скрестив руки на груди. На нем была дорогая кожаная куртка, а в руках он вертел ключи.

– Ты что здесь делаешь? – Геля остановилась в паре метров от него.

– Заканчиваешь? – вместо ответа спросил он.

– Моя смена через десять минут. Зачем ты приехал?

Глеб подошел ближе. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалось какое-то странное беспокойство.

– Садись в машину. Нам надо поговорить.

– Я никуда с тобой не поеду, – отрезала она. – У меня дел по горло.

– Это касается твоего отчима, – тихо сказал Глеб.

Геля замерла. Холодная волна страха окатила ее с ног до головы.

– Что с ним? Он опять что-то натворил?

– Пока нет. Но он крупно задолжал не тем людям. И сегодня вечером они придут за долгом. Не к нему в гаражи, а к тебе домой.

Геля почувствовала, как подкашиваются ноги. Она знала, что Пехта играет грязно, но чтобы так...

– Откуда... откуда ты это знаешь? – прошептала она.

– Мой отец — мэр, Ангелина. Я слышу разговоры, которые не предназначены для чужих ушей. Твой отчим поставил на кон то, что ему не принадлежит.

– Что именно? – голос Гели дрогнул.

Глеб помолчал, глядя куда-то в сторону. Потом снова посмотрел ей прямо в глаза.

– Тебя, Ангелина. Он проиграл в карты право «распоряжаться твоим будущим» одному из кредиторов.

Мир вокруг Гели начал рушиться. Звуки города стихли, остался только бешеный стук собственного сердца. Она вспомнила слова Пехты утром: «Хоть на панель иди...».

– Этого не может быть... – она схватилась за перила, чтобы не упасть. – Он не мог...

– Он мог. И он это сделал. Садись в машину. Сейчас не время для гордости. Если хочешь остаться в безопасности, ты поедешь со мной.

– К тебе? – она горько усмехнулась. – И чем ты лучше тех кредиторов? Сын мэра захотел поиграть в спасателя?

Глеб резко шагнул вперед, хватая ее за плечи. Его пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно.

– Слушай меня внимательно, Соловьева. Мне плевать, что ты обо мне думаешь. Но я не позволю этому случиться в моем городе. Моя мать... она бы не простила мне, если бы я прошел мимо.

В его голосе прозвучало что-то такое — искреннее, надломленное, — что заставило Гелю замолчать. Она видела перед собой не избалованного мажора, а парня, который, кажется, тоже знал, что такое страх, просто скрывал его за стальными мускулами и дорогими машинами.

– У меня нет выбора, да? – тихо спросила она.

– Выбор есть всегда. Можешь вернуться домой и ждать гостей. Или можешь довериться мне.

Геля посмотрела на свои руки — натертые подносами, с обветренной кожей. Посмотрела на Глеба.

– Ладно, – выдохнула она. – Я только заберу вещи.

– Времени нет. Поехали так. Купим всё, что нужно.

Он открыл перед ней дверцу. Геля села в кожаное кресло, которое пахло так же, как он — успехом и опасностью. Когда машина тронулась, она увидела в зеркале заднего вида свое кафе. Там осталась ее старая жизнь — понятная, тяжелая, но привычная. Впереди была неизвестность.

Глеб вел машину уверенно, обгоняя редкие автомобили.

– Почему ты это делаешь? – спросила она спустя десять минут молчания. – Ты ведь меня даже не знаешь. Вчера ты называл меня дурой и дешевкой.

– Вчера я был не в духе, – бросил он, не отрывая взгляда от дороги. – И... я не люблю, когда сильные обижают тех, кто не может ответить. Это не по-мужски.

– Ты боксер? – Геля вспомнила свои вчерашние мысли.

– Занимался. Сейчас так, для себя. Отец хочет, чтобы я шел в политику, а мне больше нравится ломать челюсти тем, кто этого заслуживает.

Они выехали на набережную. Огни Петербурга отражались в черной воде Невы, создавая иллюзию праздника. Но для Гели этот город сегодня стал ловушкой.

– Мы едем ко мне, – сказал Глеб, когда они свернули в сторону элитного района. – Родители уехали на прием, будут поздно. Мама предупреждена, она подготовила гостевую комнату.

– Ты рассказал маме? – удивилась Геля.

– Мама — единственный человек в этом доме, которому можно доверять на сто процентов. Она... она поймет.

Когда машина въехала за высокие кованые ворота особняка Суворовых, Геля почувствовала себя Алисой, провалившейся в кроличью нору. Всё здесь было слишком: слишком красиво, слишком дорого, слишком чисто.

Глеб заглушил мотор и повернулся к ней.

– Послушай, Ангелина. Завтра мы решим, что делать с твоим отчимом и долгами. Мой отец может надавить на нужные рычаги. Но сегодня... сегодня просто попытайся выспаться. Не на досках чердака.

Геля посмотрела на него, и в этот раз ее взгляд не был колючим.

– Спасибо, Глеб.

Он кивнул, и на мгновение в салоне автомобиля между ними возникло странное напряжение — не враждебное, а скорее... связывающее. Два одиночества из разных миров внезапно оказались в одной лодке посреди шторма.

– Идем, – он вышел из машины и подал ей руку.

Геля вложила свою ладонь в его. Его рука была горячей и надежной. В этот момент она поняла, что ее жизнь никогда не будет прежней. Осколки ее старого золотого мира — того, который она пыталась построить из честности и труда — окончательно рассыпались. Но, возможно, из этих осколков Глеб Суворов поможет ей собрать что-то новое. Что-то, где больше не будет места страху.