← Назад к обзору

Маленький мальчик

Аромат увядшей сакуры и пустая колыбель памяти

Прошло три дня после того, как земля навсегда скрыла под собой маленькое, хрупкое тело. Три дня, которые для Ким Сокджина превратились в одну бесконечную, серую пелену боли. В доме Кимов воцарилась тишина, от которой звенело в ушах. Это была не та уютная тишина выходного дня, а мертвая, тяжелая немота склепа. Никто не включал музыку, никто не спорил из-за приставки, даже звук закипающего чайника казался святотатством.

Сокджин сидел на полу в своей комнате, уставившись в стену. Он не ел и почти не пил. Остальные братья пытались подходить к нему, пытались говорить, но он лишь качал головой, не в силах вымолвить ни слова. Его душа словно ушла вслед за Чимином, оставив здесь лишь пустую оболочку.

На четвертый день, когда сумерки начали медленно заполнять коридоры, Сокджин поднялся. Его ноги подгибались, голова кружилась, но он с удивительной решимостью направился к двери, которую все эти дни обходили стороной.

Комната Чимина.

Дверная ручка была холодной. Сокджин на мгновение замер, прижавшись лбом к дереву. Ему казалось, что если он сейчас войдет, он услышит тихий кашель или испуганный шепот: «Хен, это вы?» Но за дверью была лишь пустота.

Он вошел. Воздух в комнате застоялся, пропитавшись запахом лекарств, эвкалипта и чего-то еще — того самого неуловимого аромата чистоты и детства, который исходил только от Чимина. Постель была аккуратно заправлена Намджуном в тот роковой день, но на подушке всё еще виднелась небольшая вмятина.

Сокджин подошел к шкафу и открыл его. Вещей было немного — Чимин всегда был маленьким и неприхотливым. Рука Джина дрогнула, когда он коснулся мягкой ткани. Он вытянул ту самую нежно-розовую футболку, которую Чимин надел в свое последнее «хорошее» утро.

Он прижал ткань к лицу и глубоко вдохнул.

– Чимин-а... – вырвалось из его груди вместе с надрывным всхлипом.

Футболка всё еще пахла им. Этот запах — смесь детской присыпки, мандаринов, которыми он его кормил, и легкого мускуса — ударил в голову сильнее любого вина. Сокджин упал на кровать, сжимая футболку в кулаках, и зарыдал. Он выл, задыхаясь, кусая ткань, чтобы заглушить крики, которые рвались наружу.

– Почему не я? – шептал он в пустоту комнаты. – Почему ты, мой маленький? Ты же так боялся боли... ты так боялся темноты...

Его взгляд упал на прикроватную тумбочку. Там лежал плюшевый тигренок — подарок Тэхена, с которым Чимин не расставался в последние недели. Игрушка выглядела жалкой и одинокой. Сокджин схватил тигренка и прижал его к груди вместе с розовой футболкой. Он баюкал их, как баюкал самого Чимина, раскачиваясь из стороны в сторону на пустой кровати.

В дверь тихо постучали. Это был Юнги. Он вошел, не включая свет, и сел на пол рядом с кроватью.

– Хен, – позвал он глухо. – Намджун просил передать, что тебе нужно поесть. Ты убьешь себя так.

– Пусть убивает, – отозвался Сокджин, не открывая глаз. – Какая разница, Юнги? Его больше нет. Его вещей больше не касается солнце. Его голос больше не зовет меня.

Юнги промолчал. Он знал, что любые слова сейчас — лишь пустой звук. Он сам не спал ночами, терзаемый виной за то, что так и не успел научить Чимина той самой мелодии на пианино.

– Помнишь, – вдруг заговорил Сокджин, его голос был сухим и ломким, – как он спросил нас на прошлый Новый год, разрешим ли мы ему выпить соджу, когда ему исполнится восемнадцать?

Юнги едва заметно улыбнулся, и эта улыбка была полна горечи.

– Да. Он тогда так забавно надул губы, когда Намджун сказал, что алкоголь вреден для его легких. Он сказал: «Но я же буду совсем взрослым, хены, я хочу быть как вы».

– Он так хотел быть взрослым, – Джин сжал футболку еще сильнее. – Он так торопился жить, словно знал, что времени у него в обрез. А мы... мы лечили его клизмами и уколами, причиняли ему боль, думая, что спасаем.

Сокджин резко поднялся. В его глазах вспыхнул странный, лихорадочный огонек. Он подошел к кухне, игнорируя обеспокоенные взгляды Намджуна и Чонгука, которые сидели в гостиной. Джин открыл шкаф и достал бутылку соджу.

– Хен, ты куда? – Чонгук встал, преграждая ему путь.

– Отойди, Гук-и, – тихо, но властно сказал Сокджин. – У меня назначена встреча.

Он вышел из дома, не надев куртку, хотя вечерний воздух был колючим. В одной руке он сжимал розовую футболку и тигренка, в другой — бутылку.

Кладбище встретило его шелестом кипарисов и бесконечными рядами камней. Сокджин шел уверенно, его ноги сами помнили дорогу к небольшому холмику, усыпанному еще свежими цветами.

Он сел прямо на холодную землю, прислонившись спиной к надгробию, на котором было выгравировано: «Пак Чимин. Наш хрустальный мальчик».

– Привет, малыш, – сказал Джин, открывая бутылку. – Прости, что задержался. Дома так пусто без тебя, что я иногда боюсь туда заходить.

Он плеснул немного соджу на землю у подножия памятника.

– Смотри, я принес то, что обещал. Тебе ведь скоро должно было исполниться шестнадцать, но... я подумал, что три года — это не такая уж большая разница для нас, верно? Мы ведь всегда нарушали правила ради тебя.

Сокджин сделал глоток. Горькая жидкость обожгла горло, но он не поморщился. Он разложил розовую футболку на коленях и посадил сверху тигренка.

– Знаешь, Чимини, Намджун-хен совсем расклеился. Он спрятал все свои инструменты в подвал. Сказал, что больше никогда не прикоснется к медицине. А Чонгук... он каждое утро заходит в твою комнату и поправляет одеяло, хотя знает, что тебя там нет.

Джин замолчал, глядя на темнеющее небо.

– Ты ведь не боишься там? Скажи мне, что там нет игл. Скажи мне, что там не нужно пить горькие таблетки и задыхаться от пара. Если там тепло и ты можешь бегать, не кашляя... тогда я постараюсь не плакать так сильно.

Он прижался щекой к холодному камню надгробия.

– Но я так скучаю. Каждая клеточка моего тела болит без тебя. Я всё еще жду, что ты забежишь на кухню и попросишь очистить тебе мандарин. Я всё еще храню твою футболку. Она пахнет тобой, Чимин-а. Пока она пахнет тобой, ты здесь, со мной.

Он просидел там до самой ночи, пока бутылка не опустела, а тело не окоченело от холода. Его нашли братья — Хосок и Тэхен осторожно подняли его под руки и повели к машине. Сокджин не сопротивлялся, он только крепко прижимал к груди розовую ткань.

Прошло три года.

Дом Кимов изменился. Братья стали старше, серьезнее. Намджун всё же вернулся к науке, но теперь он занимался исследованиями редких заболеваний, посвящая каждую минуту своей работы памяти младшего брата. Чонгук стал профессиональным художником, и его первая выставка состояла из портретов одного-единственного мальчика со светлыми волосами и большими глазами.

Сокджин сидел на веранде, глядя на цветущий сад. Весна была в самом разгаре — именно такое время года Чимин любил больше всего.

Джин медленно достал из ящика стола небольшой сверток. Это была та самая розовая футболка. За три года она выцвела, кое-где появились потертости. Он поднес её к лицу и закрыл глаза.

Он вдохнул. Долго, жадно, до боли в легких.

Ничего.

Запах Чимина исчез. Остался только запах стирального порошка, старой ткани и пыли времени. Последняя физическая частичка его мальчика растворилась в вечности.

Сокджин почувствовал, как по щеке катится одинокая слеза. Он не вытирал её.

– Хен, – позвал его Тэхен из дома. – Пора ехать. Сегодня ведь тот день.

– Да, – отозвался Сокджин, аккуратно складывая футболку. – Я иду.

Сегодня Чимину исполнилось бы восемнадцать.

Они снова поехали туда. Все шестеро. Они привезли с собой не только цветы, но и маленькое пианино на батарейках. Юнги сел на траву и начал играть — ту самую мелодию, нежную и хрупкую, которую он обещал Чимину.

Сокджин стоял чуть поодаль, держа в руках бутылку соджу. Он больше не плакал навзрыд. Его горе трансформировалось в тихую, светлую печаль, которая стала частью его самого.

Он подошел к могиле и положил на неё розовую футболку.

– Вот и всё, Чимин-а, – прошептал он. – Ты теперь совсем взрослый. Нам больше не нужны вещи, чтобы помнить тебя. Ты в каждом нашем вздохе, в каждой ноте, которую играет Юнги, в каждом мандарине, который мы чистим.

Он открыл бутылку и разлил соджу по семи маленьким стаканчикам, которые принес с собой. Один он поставил на плиту памятника.

– С днем рождения, наш маленький доктор Пак.

Братья встали в круг. Они молча подняли свои стаканчики, глядя на фотографию на надгробии. Чимин улыбался им оттуда — вечно молодой, вечно здоровый, вечно любимый.

– За тебя, – тихо сказал Намджун.

– За самого храброго из нас, – добавил Чонгук.

Сокджин выпил свой стакан до дна. Он чувствовал, как тепло разливается по телу, и на мгновение ему показалось, что легкий весенний ветерок коснулся его щеки, словно мягкая ладонь ребенка.

– Мы справимся, Чимин-а, – Джин коснулся пальцами камня. – Мы будем жить за тебя. Мы будем смеяться так громко, чтобы ты слышал нас там, наверху. И когда-нибудь... когда придет мое время... я приду к тебе. И ты покажешь мне, как ты научился бегать по облакам.

Он оставил розовую футболку на могиле. Пусть ветер и солнце заберут её. Ему больше не нужно было нюхать ткань, чтобы чувствовать присутствие брата. Чимин был внутри него. В шрамах на его сердце, в его доброте, в его бесконечной заботе о других.

Когда они уходили, Сокджин обернулся в последний раз. Ему показалось, что на фоне заходящего солнца у могилы мелькнула маленькая фигурка в розовом, весело машущая рукой.

– Хен, ты идешь? – позвал Хосок.

– Иду, – улыбнулся Сокджин.

Он шел к машине, и его походка была легкой. Больше не было страха, не было вины. Осталась только любовь — чистая, как хрусталь, и крепкая, как сталь. Любовь, которая оказалась сильнее болезни, сильнее игл и даже сильнее самой смерти.

А розовая футболка осталась лежать на камне, трепеща на ветру, словно маленький флаг в честь мальчика, который научил шестерых взрослых мужчин тому, что самая большая сила в мире — это не лекарства, а умение сострадать и любить до самого конца._