← Назад к обзору

Малыш

Тень былой боли

Две недели пролетели как одно мгновение, наполненное тихими радостями: Кинич начал чуть увереннее держать ложку, а пару дней назад даже попытался погнаться за солнечным зайчиком на ковре, хотя его слабые ножки быстро подкосились. Но сегодня дом снова погрузился в тревожную, тягучую тишину, которую прерывал лишь надрывный, измученный плач.

Кинич не просто плакал — он кричал, захлебываясь слезами, и его маленькое тело выгибалось дугой. Лэйк, чье сердце за эти две недели, казалось, срослось с душой мальчика, метался по комнате, пытаясь понять, что случилось.

– Тише, тише, мой хороший, – Лэйк осторожно прижал ребенка к себе, чувствуя, как тот дрожит мелкой дрожью. – Где болит? Покажи папе, где болямка?

Кинич только всхлипывал, судорожно хватая ртом воздух. Его личико покраснело, а зрачки-щелочки расширились от ужаса и боли. Он не мог говорить, слова застревали в горле комом. Мальчик лишь слабо тыкал пальчиком в область живота и тут же подтягивал коленки к груди, сворачиваясь в тугой узел.

– Уайна, он уже пять дней не ходил в туалет, – Лэйк обернулся к мужу, который застыл в дверях, сжимая косяк так сильно, что костяшки пальцев побелели. – Я записывал в календаре. Я думал, это из-за новой смеси, но, кажется, всё гораздо серьезнее.

Лэйк уложил Кинича на пеленальный столик, который они купили специально из-за маленького роста и веса мальчика. Омега мягко, но решительно расстегнул домашние штанишки ребенка. Как только ткань была снята, Лэйк увидел, что животик Кинича стал пугающе асимметричным. С левой стороны виднелось отчетливое вздутие.

Лэйк согрел ладони, потирая их друг о друга, и осторожно коснулся бледной кожи. Кинич тут же зашелся в новом приступе крика.

– Не-е-ет! Бо-о-о... не нада-а! – голос мальчика срывался на хрип. – Там зме-е-я... куса-а-ет...

– Нет там змеи, маленький, – шептал Лэйк, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало от жалости.

Лэйк начал пальпацию. Его длинные пальцы медленно погружались в мягкие ткани живота. Он начал с правого бока, где всё было относительно мягко, но стоило ему переместиться к нисходящей ободочной кишке, как он почувствовал это. Под кожей прощупывались твердые, как камни, комки. Это были каловые массы, которые застряли и превратились в плотную пробку.

– О боже, – выдохнул Лэйк, ощупывая плотный, бугристый «канат», тянущийся вниз. – Уайна, тут всё забито. Совсем. Я прямо чувствую их... они твердые, как галька.

Уайна подошел ближе, его огромное тело создавало защитный кокон вокруг столика. Он положил свою татуированную руку на голову Кинича, мягко поглаживая его по волосам, стараясь отвлечь от боли.

– Давай попробуем массаж, как в прошлый раз, – предложил Уайна, хотя в его голосе слышалось сомнение. – И «велосипед». Может, мы сможем продвинуть это?

Лэйк кивнул. Он обильно смазал руки детским маслом и начал глубокий, интенсивный массаж. Он не просто гладил, а совершал круговые, надавливающие движения, работая основанием ладони. Он вел по направлению часовой стрелки, пытаясь буквально «протолкнуть» затор.

– Потерпи, Кини, – приговаривал Лэйк, нажимая чуть сильнее. – Папа сейчас поможет пузырикам и камушкам уйти.

Кинич плакал навзрыд, его ручки судорожно сжимали края столика. Лэйк перешел к упражнениям. Он захватил тонкие, как веточки, лодыжки мальчика и начал медленно прижимать колени к животу, задерживая их в таком положении на несколько секунд.

– Давай, малыш, раз... и два... – Лэйк делал «велосипед», вращая ножками Кинича широко и плавно.

С каждым движением он чувствовал, как напряжены мышцы пресса ребенка, как сильно тот страдает. Прошло десять минут, пятнадцать... Но облегчения не наступало. Кинич только сильнее измучился, его кожа покрылась испариной, а дыхание стало прерывистым.

– Не помогает, – глухо сказал Лэйк, вытирая пот со своего лба плечом. – Массаж здесь не справится, пробка слишком плотная.

– Нужно слабительное, – Уайна быстро принес бутылочку с сиропом лактулозы, которую им выписал врач «на всякий случай». – Кинич, солнце, посмотри на папу. Нужно выпить сладкую водичку. Она поможет животику.

Но при виде ложки и лекарства Кинич впал в панику. Его прошлое, где отец насильно вливал в него горькую водку или дешевые лекарства, чтобы он замолчал, всплыло перед глазами.

– Нет! – закричал он, отворачивая голову и плотно сжимая губы. – Ка-а-ака... го-о-рько... не хоцу-у!

– Она сладкая, котенок, честное слово, – Лэйк присел перед ним, стараясь поймать его взгляд. – Попробуй капельку. Лэйк никогда тебя не обманет, помнишь?

Уговаривание заняло вечность. Уайна гладил его по рукам, Лэйк пел тихую колыбельную, и наконец, спустя двадцать минут, Кинич, дрожа и всхлипывая, позволил влить в рот липкий сироп. Он тут же сморщился, но проглотил.

Прошел час. Потом еще один. Лекарство вызвало лишь бурление и новые приступы боли, но затор не сдвинулся ни на сантиметр. Кинич уже не кричал — у него просто не осталось сил. Он лежал, тихий и бледный, только крупные слезы изредка скатывались из его удивительных глаз.

Уайна, всё это время изучавший что-то в телефоне и консультировавшийся с врачом по переписке, тяжело вздохнул. Его лицо осунулось.

– Лэйк... врач говорит, ждать больше нельзя. Начнется интоксикация. Нужно делать клизму. Прямо сейчас.

Лэйк вздрогнул. Он знал, что для ребенка с такой тяжелой историей насилия и гаптофобией это станет не просто медицинской процедурой, а настоящим кошмаром.

– Уайна, он же не поймет... он решит, что мы... – голос омеги дрогнул.

– Мы должны это сделать, чтобы он выжил, – отрезал альфа, хотя его собственные руки слегка подрагивали. – Я подготовлю всё. Тебе придется его держать.

Когда Уайна вернулся с небольшой резиновой грушей и вазелином, Кинич, кажется, почувствовал неладное. Его социофобия и страх перед вторжением в личное пространство обострились до предела.

– Кинич, послушай меня внимательно, – Лэйк взял мальчика на руки, усаживая к себе на колени. – Сейчас будет неприятно. Очень неприятно. Но это быстро закончится, и животик перестанет кусаться. Мы будем рядом.

Когда Лэйк попытался уложить его на бок и подтянуть ножки, началась настоящая катастрофа. Кинич забился в руках омеги с невероятной для его веса силой.

– НЕ-Е-ЕТ! УЙДИ-И-И! – сорвался он на визг. – Лэйк злой! Папа злой! Кини бо-о-ольно! Не нада-а-а туды-ы!

Его крик перешел в ультразвук, бьющий по ушам. Аудиофобия мальчика сыграла с ним злую шутку: его собственный крик пугал его еще больше, ввергая в состояние аффекта. Он начал царапать руки Лэйка, пытался укусить его, его глаза закатывались.

– Держи его крепче, Лэйк! – скомандовал Уайна, его голос был суровым от боли за сына.

Лэйк прижал худенькое тельце к столу, фиксируя таз и плечи. Он плакал вместе с мальчиком, шепча слова любви, которые тонули в воплях Кинича.

– Прости, маленький, прости нас, – рыдал Лэйк, чувствуя, как мальчик содрогается под его руками.

Уайна действовал максимально быстро и осторожно. Когда кончик груши, обильно смазанный вазелином, коснулся Кинича, ребенок издал такой звук, словно его убивали. Это был крик абсолютного предательства. В его маленьком сознании рушился мир, который он только-только начал считать безопасным.

– Всё, всё, тише, – Уайна ввел теплую воду. – Почти закончили.

Кинич внезапно затих. Он перестал бороться, его тело обмякло, а взгляд стал пустым и остекленевшим. Это был приступ — его психика просто «выключилась», не в силах справиться с ужасом и болью одновременно.

– Он отключился, Уайна! – в панике крикнул Лэйк.

– Нет, это защитная реакция. Держи его еще минуту, вода должна подействовать.

Эти минуты казались часами. Лэйк гладил безвольное тело, умоляя Кинича вернуться к ним. Наконец, живот мальчика громко заурчал. Уайна быстро подставил судно.

Процесс был мучительным. Плотные, сухие массы выходили с трудом, причиняя ребенку новую боль. Кинич начал приходить в себя, его губы дрожали, он издавал тихий, жалобный скулеж, похожий на плач раненого зверька.

– Вот и всё... вот и молодец... – Лэйк не выпускал его из объятий, даже когда всё закончилось.

Когда последняя порция застоявшейся грязи покинула кишечник, живот Кинича заметно опал. Мальчик выглядел так, будто прошел через мясорубку. Его кожа была серой, под глазами залегли глубокие тени.

Уайна быстро убрал всё, вымыл ребенка теплой губкой и помог Лэйку переодеть его в чистую пижаму. Всё это время Кинич не издал ни звука. Он смотрел в одну точку, и в его глазах-щелочках застыла такая нечеловеческая печаль, что Уайне захотелось разнести этот дом в щепки от собственного бессилия.

Лэйк сел в кресло-качалку, накрыв Кинича мягким пледом и прижав к груди.

– Кини... – позвал он тихо. – Посмотри на меня.

Мальчик медленно, словно через силу, повернул голову. Его взгляд был полон недоверия.

– Бо-о-о... нету? – прошептал он едва слышно.

– Нету, малыш. Животик теперь пустой и добрый. Мы спасли тебя от злых камушков.

Кинич долго молчал, прислушиваясь к ощущениям внутри себя. Боль, терзавшая его пять дней, действительно ушла, оставив после себя лишь саднящую пустоту и слабость. Он перевел взгляд на Уайну, который стоял рядом, выглядя так, будто он сам только что перенес операцию без наркоза.

– Папа... Уа-а... – Кинич протянул слабую, дрожащую ручку к альфе.

Уайна опустился на колени перед креслом, осторожно беря маленькие пальчики в свои.

– Я здесь, маленький воин. Прости нас. Нам пришлось быть злыми, чтобы тебе стало хорошо.

Кинич вдруг всхлипнул и, собрав последние силы, переполз с колен Лэйка на широкую грудь Уайны, вцепляясь в его футболку.

– Кини... лю-ю-бит... – пробормотал он, засыпая прямо на руках у отца. – Больше... не нада... попы...

Уайна закрыл глаза, прижимаясь щекой к макушке сына.

– Никогда больше, малыш. Мы будем следить за этим каждый день. Обещаю.

Лэйк подошел и обнял их обоих со спины. Напряжение, царившее в доме последние часы, начало медленно рассеиваться. Кинич спал — на этот раз по-настоящему глубоко, его живот был мягким, а дыхание — ровным. Они знали, что завтра им придется снова завоевывать его доверие, снова лечить его страхи, которые обострились после процедуры. Но главное было сделано — физическая боль отступила, открывая путь к исцелению души.

В тишине комнаты было слышно только тиканье часов и мерное сопение ребенка, который, несмотря на все ужасы прошлого и трудности настоящего, всё же нашел в себе силы простить своих новых родителей за ту необходимую боль, которую они были вынуждены ему причинить.