← Назад к обзору

Малыш

Сломанные струны, живое сердце

Десять лет пролетели как в тумане, сотканном из бесконечных визитов к реабилитологам, тихих вечеров за чтением книг и медленного, мучительного привыкания Кинича к мысли, что мир не всегда хочет его уничтожить. Он вырос, но остался болезненно хрупким. В свои шестнадцать лет он едва достигал плеча Лэйка, а его вес был настолько мал, что Уайна до сих пор мог поднять его одной рукой, словно ребенка.

Музыка стала для Кинича единственным языком, на котором он не заикался. Когда его тонкие, мозолистые от струн пальцы касались гитары, социальная фобия отступала. Он пел так, будто выплескивал всю ту боль, что копилась в нем с детства. И когда в школе объявили конкурс талантов, Кинич, преодолевая ужас перед толпой, записался. Он хотел, чтобы папы гордились им.

В день конкурса в доме царила суматошная радость. Лэйк, чей возраст лишь прибавил ему статности, суетился в гостиной. Его дреды были аккуратно собраны, а карие глаза светились гордостью.

– Уайна, ну поправь же воротник, мы опаздываем! – Лэйк подошел к мужу, который за эти годы стал еще массивнее, напоминая скалу, покрытую затейливой вязью татуировок. – Кинич выступает через сорок минут. Он просил нас прийти ровно к началу, чтобы не нервничать раньше времени, но я места себе не нахожу.

Уайна мягко улыбнулся, позволяя омеге поправить лацканы своего дорогого пиджака.

– Не волнуйся, Лэйк. Наш мальчик справится. Он тренировался каждый вечер.

В этот момент входная дверь не просто открылась — она с грохотом ударилась о стену. Лэйк и Уайна замерли.

На пороге, медленно оседая на колени, стоял Кинич. Его гитарный чехол, испачканный в грязи, валялся рядом.

Первым, что ударило Лэйка в самое сердце, был звук. Это не был крик — это был страшный, надрывный хрип, переходящий в беззвучное разевание рта. Кинич задыхался в немом крике, его тело содрогалось от такой мощной икоты, что он едва удерживал равновесие.

– Господи... Кинич! – Лэйк бросился к нему, но замер в ужасе в шаге от сына.

То, что он увидел, не укладывалось в голове. Гордость Кинича — его длинные черные волосы с бирюзовыми прядями — были безжалостно, клочьями изрезаны. Кое-где виднелись рыжие опаленные края — кто-то подносил зажигалку к его голове. Левый глаз мальчика полностью заплыл, веко опухло и стало багрово-красным, из-под него непрерывно текли слезы вперемешку с тягучей слизью.

– Перцовый баллончик, – глухо, как из преисподней, произнес Уайна. Его голос вибрировал от ярости, которую он едва сдерживал.

Кинич поднял руки, словно пытаясь закрыться, и Лэйк вскрикнул, прикрыв рот ладонью. Ладони и костяшки пальцев подростка были содраны до мяса, из глубоких ссадин сочилась кровь, пачкая его светлую концертную рубашку. На шее виднелись четкие отпечатки пальцев — его душили.

– Малыш, мой маленький, посмотри на меня! – Лэйк упал на колени рядом с ним, не решаясь коснуться из-за гаптофобии сына, которая в моменты стресса возвращалась с удвоенной силой.

Кинич затрясся еще сильнее. Из его горла наконец вырвался звук — тонкий, скулящий визг. Он начал бить себя по голове окровавленными руками, пытаясь заглушить невидимые голоса.

– Они... они сказали... не смей... – захлебываясь слезами, прохрипел Кинич. – Гитара... сломали... папа, они сломали музыку!

– В больницу, быстро! – Лэйк потянулся за телефоном.

– Нет! – Уайна перехватил его руку. Его лицо было бледным, но решительным. – Смотри на него, Лэйк. У него приступ. В больнице шум, чужие люди, запахи... Он там с ума сойдет. Мы сделаем всё сами. Неси аптечку, много чистой воды и полотенца. Живо!

Уайна медленно опустился перед Киничем. Он знал, что сейчас он для сына — огромная угроза из-за андрофобии, но он также был его единственной защитой.

– Кинич, это папа Уайна. Я сейчас подниму тебя. Будет больно, но я должен отнести тебя в ванную, чтобы промыть глаз. Слышишь?

Кинич не слышал. Он был в эпицентре своей личной бури. Его зрачок-щелочка в здоровом глазу метался, не фокусируясь. Когда Уайна осторожно подхватил его под мышки, мальчик вскрикнул и попытался вырваться, царапая руки отца своими израненными пальцами.

– Тише, тише, – Уайна прижал его к себе так крепко, чтобы он не мог причинить себе вред, но при этом стараясь не давить на синяки.

В ванной комнате Лэйк уже включил теплую воду. Его руки дрожали, когда он открывал флаконы с антисептиком.

– Сначала глаз, – скомандовал Уайна, усаживая Кинича на бортик ванны. – Лэйк, держи его голову. Кинич, солнце, папа Лэйк сейчас будет лить водичку. Не закрывай глаз, нужно вымыть яд.

Начался кошмар. Как только первые капли физраствора коснулись воспаленной слизистой, Кинич закричал так, что заложило уши. Он метался, изгибался, его худое тело билось в руках родителей, как пойманная птица.

– Держи его! – Лэйк плакал, слезы капали прямо в ванну. – Потерпи, родной, еще чуть-чуть...

Промывание длилось вечность. Кинич захлебывался криком, его рвало от стресса и боли, но Уайна железной хваткой фиксировал его голову, пока Лэйк бережно вымывал остатки жгучего перца. Когда краснота немного спала и Кинич смог хотя бы приоткрыть глаз, он выглядел совершенно истощенным. Его истерика перешла в стадию тихого, прерывистого воя.

– Теперь руки, – Уайна взял ладонь сына.

Кожа была содрана об асфальт, в ранах застряла крошка гравия и щепки от гитары. Лэйк начал обрабатывать раны перекисью. Пена шипела, окрашиваясь в розовый цвет.

– А-а-а-а! – Кинич зажмурился, вжимаясь спиной в грудь Уайны. – Не нада... больно... папочка, пожалуйста, хватит!

– Мы почти закончили, котенок, – шептал Лэйк, накладывая стерильные повязки. – Посмотри на свои ручки, сейчас мы их забинтуем, и они станут как у рыцаря.

Когда раны были обработаны, настала очередь волос. Лэйк взял ножницы, и его сердце облилось кровью. То, что сделали конкуренты — те, кто побоялся честной борьбы с талантом Кинича, — было верхом жестокости. Они не просто избили его, они попытались лишить его личности.

– Мне придется подстричь тебя совсем коротко, Кинич, – Лэйк едва сдерживал рыдания, срезая сожженные и обкорнанные пряди. – Но волосы отрастут. Они будут еще гуще и красивее.

Кинич сидел неподвижно, глядя в зеркало своим единственным видящим глазом. Он видел, как на пол падают бирюзовые локоны, и в его взгляде что-то окончательно надломилось.

– Они сказали... что я урод, – прошептал он, и этот шепот был страшнее любого крика. – Сказали, что такие, как я... не должны петь. Что мой голос — это шум.

Уайна, который до этого момента был воплощением ледяного спокойствия, вдруг глухо зарычал. Его татуированные руки сжались в кулаки так, что затрещали суставы.

– Кто это был, Кинич? – Его голос был подобен грому перед бурей. – Имена.

– Марк... и те двое из одиннадцатого... – Кинич прикрыл лицо забинтованными руками. – Они затащили меня за сцену... сломали гитару об пол... а потом...

Он не договорил, содрогаясь в новом приступе икоты. Лэйк быстро обнял его, укутывая в большое пушистое полотенце.

– Тсс, всё. Больше они тебя не тронут. Никогда.

Уайна встал, возвышаясь над ними огромной, пугающей тенью. В его глазах горел огонь, который предвещал конец карьеры — а возможно, и спокойной жизни — для тех, кто посмел коснуться его сына. Он достал телефон и набрал номер начальника своей службы безопасности.

– Алекс? Собирай людей. Через десять минут у входа в школу «Сент-Мэри». Там будет конкурс талантов. Мне нужны трое подростков и их родители. Да, прямо со сцены. Мне плевать на скандал. Я куплю эту школу и сравняю её с землей, если потребуется.

Лэйк не стал его останавливать. Он знал, что Уайна сейчас — единственный, кто может восстановить справедливость в разрушенном мире Кинича.

– Пойдем в твою комнату, малыш, – Лэйк осторожно поднял сына на руки.

Шестнадцатилетний подросток казался в его руках невесомым. В спальне Лэйк уложил его на кровать, обложив мягкими подушками. Он принес теплое молоко с медом и сел рядом, поглаживая забинтованные пальцы.

– Они сломали гитару... – снова повторил Кинич, его голос затихал. – Она была такая... звонкая.

– Завтра мы поедем в лучшую мастерскую города, – Лэйк поцеловал его в лоб. – Мы купим тебе самую лучшую гитару, Кинич. Ту, о которой ты даже не мечтал. И ты будешь петь. Не для них. Для нас. Для себя.

Кинич закрыл глаза. Лекарство, которое Лэйк подмешал в молоко, начало действовать. Напряжение в теле мальчика постепенно сменялось тяжелым, болезненным сном.

Уайна заглянул в комнату через час. Он уже переоделся в черную кожаную куртку, и его лицо было жестким, как гранит.

– Я ухожу, – коротко сказал он Лэйку. – Присмотри за ним.

– Будь осторожен, – Лэйк подошел к мужу и коснулся его руки. – Не делай ничего, что заберет тебя у нас.

– Я просто объясню им правила этого мира, – Уайна коснулся губами лба Лэйка. – Мира, в котором никто и никогда не смеет причинять боль Киничу.

Когда дверь за альфой закрылась, Лэйк вернулся к кровати сына. Он смотрел на изрезанные волосы, на опухший глаз, на белые бинты. Внутри него кипела омежья ярость, смешанная с бесконечной печалью. Он вспомнил Кинича маленьким — тем пугливым зверьком, которого они забрали из ада десять лет назад. Они думали, что спасли его. Но мир оказался гораздо изощреннее в своей жестокости.

Кинич во сне вскрикнул и заметался. Лэйк тут же прилег рядом, обнимая его, делясь своим теплом, своей силой.

– Я здесь, – шептал он в самую макушку, где теперь топорщились короткие ежики волос. – Мы здесь. Мы — твоя крепость. Мы — твоя тишина.

За окном начинался дождь, смывая пыль с дорог, а где-то в актовом зале школы сейчас царило замешательство, когда в двери вошли люди в черном. Но здесь, в полумраке комнаты, время замерло. Лэйк баюкал своего израненного сына, зная, что впереди их ждет долгий путь исцеления. Но он также знал, что голос Кинича еще зазвучит — громче, сильнее и чище, чем когда-либо. Потому что струны можно заменить, а любовь, которая их связывала, была вечной и нерушимой.