← Назад к обзору

Малыш

Бумага со вкусом соли

После того ужасного вечера в ванной в доме воцарилась хрупкая, почти хрустальная тишина. Кинич стал ещё более неразлучным со своим жирафом Раффи и почти не слезал с рук Лэйка. Мальчик вздрагивал от каждого шороха, и Лэйк, чувствуя его страх всем своим существом, старался окружить его максимальной заботой. Но два месяца постоянного напряжения, бессонных ночей и попыток расшифровать тихий, путаный лепет ребёнка начали сказываться.

– Уайна, я сегодня просто не в силах подходить к плите, – выдохнул Лэйк, опускаясь на диван в гостиной. Его дреды были небрежно собраны в узел, а под глазами залегли тени. – Кажется, если я увижу ещё одну кастрюлю с кашей, я сам начну плакать.

Уайна, сидевший за ноутбуком в другом конце комнаты, поднял взгляд. Его массивные плечи, покрытые сложными татуировками, расслабились. Он захлопнул крышку компьютера и подошёл к мужу, мягко положив руку ему на затылок.

– Отдыхай. Ты и так делаешь больше, чем возможно, – голос альфы прозвучал низко и успокаивающе. – Давай закажем доставку? Что-нибудь вредное и вкусное. KFC?

Лэйк слабо улыбнулся.

– Да, пожалуйста. Картошка фри — это, наверное, единственное, что Кинич ест без долгих уговоров.

Через сорок минут курьер оставил у двери несколько больших бумажных пакетов, от которых исходил соблазнительный аромат специй, жареной курицы и соли. Кинич, сидевший в углу дивана и кутавшийся в мягкий плед, повёл носиком. Его необычные зелёно-желтые глаза с кошачьими зрачками с любопытством уставились на пакеты.

Лэйк осторожно подхватил мальчика под мышки и пересадил поближе к журнальному столику. Кинич был таким лёгким, что Лэйку каждый раз казалось, будто он держит в руках пуховое одеяло, а не шестилетнего ребёнка. Мальчик прижал к себе Раффи, наблюдая за тем, как Уайна достаёт из пакетов коробочки и свертки.

– Смотри, маленький, – Лэйк начал распаковывать еду. – Тут картофельные палочки и золотистые кусочки курочки. Специально для тебя.

На столе появились бургеры для взрослых, гора картошки фри и наггетсы. Лэйк быстро развернул несколько стрипсов из хрустящей оберточной бумаги, которая пропиталась маслом и солью.

– Кини, поможешь мне? – Лэйк протянул мальчику пустую, смятую обертку и картонную коробочку. – Отложи это в сторонку, а потом мы выбросим в мусор, хорошо? Чтобы на столе было чисто.

Мальчик медленно взял бумагу своими тонкими, дрожащими пальцами. Он посмотрел на неё, потом на Лэйка. В его сознании, измученном прошлым опытом голода, всё, что давали «папы», было ценным. Отец часто заставлял его доедать объедки, а иногда Киничу приходилось жевать всё, что попадалось под руку, лишь бы унять режущую боль в желудке.

Лэйк отвернулся, чтобы открыть соус для Уайны, и в этот момент произошло то, чего никто не ожидал.

Кинич, привлечённый запахом соли и жира, исходящим от бумаги, поднёс её к губам. Он откусил кусочек хрустящей, промасленной обертки и начал старательно жевать.

– Кини! Нет, солнце, это нельзя кушать! – вскрикнул Лэйк, заметив это боковым зрением.

Он быстро протянул руку, чтобы забрать бумагу, но реакция мальчика была мгновенной и пугающей. Кинич резко отпрянул назад, вжавшись в спинку дивана, и запихнул оставшуюся часть обертки в рот целиком, давясь и отчаянно работая челюстями.

– Кинич, выплюни сейчас же! – Уайна вскочил со своего места, его голос невольно стал громче от страха, что ребёнок подавится. – Это бумага! Она невкусная, она сделает животику больно!

Для Кинича громкий голос Уайны прозвучал как гром среди ясного неба. В его глазах вспыхнул первобытный ужас. В голове пронеслись воспоминания: крики отца, удары по лицу за то, что он «ворует еду», и вечный страх остаться голодным.

– Моё! – прохрипел Кинич, и его голос, обычно тихий и слабый, сорвался на визг. – Кини... кусять! Не заби... не забирай!

– Малыш, мы не забираем еду, посмотри, сколько тут картошки! – Лэйк попытался осторожно обнять его, но Кинич начал отбиваться ногами. – Просто выплюни бумагу, пожалуйста!

Мальчик зашелся в рыданиях, не переставая жевать жесткую целлюлозу. Слёзы градом покатились по его бледным щекам, смешиваясь с крошками панировки. Он начал икать и задыхаться, потому что бумага застряла в горле.

– А-а-а-а! – Кинич издал душераздирающий крик, когда Уайна попытался аккуратно разжать его челюсти. – ПАПА БИТЬ! НЕ НАДА! КИНИ ХОСЕТ КУСЯТЬ!

– Уайна, осторожнее! – Лэйк был на грани паники. – Он задыхается!

Уайна, несмотря на свой огромный рост и мощь, действовал с предельной осторожностью, но Кинич боролся так, словно за свою жизнь. Мальчик впал в состояние полной истерики. Он начал мотать головой, его глаза закатились, а лицо приобрело пугающий багровый оттенок.

– Не... не отда... – хрипел ребёнок, давясь бумажной массой. – Моё... Кини... гонодно... папа... не бей...

– Господи, Кинич, никто тебя не бьёт! – Лэйк плакал вместе с ним, пытаясь перехватить его маленькие ручки, которыми мальчик начал царапать себе шею и лицо в приступе неконтролируемого страха. – Мы любим тебя! Кушай наггетсы, кушай картошку, только выплюни это!

Уайне удалось просунуть палец в рот мальчика и вытащить размокший, серый ком бумаги. Кинич, почувствовав, что «еду» всё-таки отобрали, издал звук, похожий на вой раненого зверя.

– А-А-А-А-А! УБИЙЦЫ! – закричал он, путая слова в своей голове. – ЗАБИЯЛИ! ВСЁ ЗАБИЯЛИ! КИНИ УМЁТ!

Он соскользнул с дивана на пол, скорчившись в позе эмбриона. Его тельце содрогалось в таких сильных конвульсиях плача, что казалось, его тонкие косточки вот-вот сломаются. Мальчик начал биться затылком о ковёр, выкрикивая несвязные обрывки фраз.

– Раффи... Раффи гонодный... Кини плохой... не дали... не дали кусять... бумага... вкусна... соёна...

– Кинич, посмотри на меня, пожалуйста, посмотри! – Лэйк опустился на колени рядом, боясь прикоснуться, чтобы не спровоцировать новый виток агрессии. – Мы дадим тебе всё, что ты захочешь. Хочешь ещё картошки? Весь пакет твой!

– НЕТ! – Кинич сорвался на визг, от которого в ушах зазвенело. – Вы... вы забили! Вы как... как ТОТ папа! Плохие! Кини ненави... ненави...

Он не договорил, захлебнувшись новым приступом кашля. Его вырвало — бумага и желудочный сок оказались на дорогом ковре, но ни Уайна, ни Лэйк даже не взглянули на пятно.

Уайна чувствовал, как внутри него всё выгорает от боли за этого ребёнка. Он медленно опустился на пол рядом с Лэйком, и они оба просто сидели, глядя, как их сын бьётся в истерике. Любое движение в сторону Кинича только усиливало его крик. Синдром Аспергера превращал эту ситуацию в замкнутый круг: мальчик не мог остановиться, его нервная система была перегружена до предела.

– Мы здесь, малыш, – тихо повторял Лэйк, закрыв лицо руками. – Мы никуда не уйдём.

Прошло десять минут. Двадцать. Тридцать. Крики Кинича постепенно сменились хриплыми, надрывными стонами. Он лежал на боку, его глаза были широко открыты, но взгляд казался остекленевшим. Он больше не боролся, у него просто не осталось сил.

– Кини... – Уайна медленно протянул руку и коснулся кончиков пальцев мальчика. – Всё закончилось. Мы не злимся. Мы просто испугались за тебя.

Мальчик вздрогнул, но не отпрянул. Он медленно повернул голову к Уайне. Его лицо было опухшим от слёз, нос забит, а на подбородке виднелись следы рвоты.

– Кини... – прошептал он так тихо, что Уайне пришлось наклониться к самому полу. – Кини... умёт? Животик... там... там бумага... она вырастет?

– Нет, маленький, – Лэйк осторожно придвинулся и наконец-то смог взять его на руки. Кинич не сопротивлялся, он просто обмяк, как тряпичная кукла. – Она не вырастет. Уайна всё достал. Ты в безопасности.

– Я... я хотел... – Кинич шмыгнул носом, его голос дрожал. – Она пахла... как вкусна... папа... папа не давал... я думал... это тозе... можно...

– Мы должны были объяснить лучше, – Лэйк прижал его к себе, укачивая. – Это наша вина, солнце. Мы не должны были давать тебе мусор.

Кинич уткнулся лицом в шею Лэйка, его дыхание было прерывистым и тяжёлым.

– Уайна... – позвал он.

– Да, малыш?

– Не... не бей Кини... за каку... на ковёре... – Мальчик снова начал всхлипывать. – Я... я не хотел... оно само...

Уайна почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он подошёл и накрыл своей огромной ладонью и Лэйка, и Кинича.

– Я никогда, слышишь меня, никогда тебя не ударю. Ковёр — это просто вещь. Мы купим новый. Или этот отмоем. Мне всё равно на ковёр, Кинич. Мне важен ты.

Мальчик затих, переваривая эти слова. Для него концепция того, что его личность важнее материального ущерба, была всё ещё слишком сложной и новой.

– Кусять... – вдруг пробормотал он через пару минут. – Кини... всё ещё... хосет кусять.

Лэйк и Уайна обменялись быстрыми взглядами. В них читалось облегчение, смешанное с бесконечной грустью.

– Конечно, маленький. Давай мы пойдём на кухню, умоем личико и попробуем поесть нормальную картошку? – предложил Лэйк.

Кинич кивнул, крепче сжимая Раффи, которого он так и не выпустил из рук во время всей этой бури.

На кухне Уайна аккуратно умыл его прохладной водой. Кинич вздрагивал, когда полотенце касалось его кожи, но больше не кричал. Он сидел на высоком стуле, выглядя таким крошечным и беззащитным, что сердце Лэйка обливалось кровью.

Они поставили перед ним свежую порцию наггетсов, предварительно проверив, чтобы рядом не было ни кусочка упаковки. Кинич ел медленно, подозрительно оглядывая каждый кусочек. Он брал картофелину, внимательно изучал её, а потом тихо спрашивал:

– Это... не бумага?

– Нет, радость моя, это картошка, – каждый раз терпеливо отвечал Уайна.

Когда ужин был закончен, Кинич почти засыпал на стуле. Весь этот день — от страха перед водой до истерики с бумагой — истощил его крошечный запас энергии.

Уайна отнёс его в спальню. Когда он укладывал мальчика в кровать, Кинич вдруг схватил его за татуированный палец.

– Папа... – прошептал он, путаясь в буквах. – А... а бумага... она... она не обиделась?

Уайна замер, поражённый ходом мыслей ребёнка.

– Нет, Кинич. Бумага не умеет обижаться.

– Хоросо... – Мальчик закрыл глаза. – А вы... вы не обиделись?

– Мы любим тебя больше всего на свете, – Уайна поцеловал его в макушку. – Спи, маленький котёнок.

Когда альфа вернулся в гостиную, Лэйк уже закончил чистить ковёр. Он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и просто смотрел в одну точку.

– Нам нужно быть осторожнее с каждым словом, с каждым жестом, – тихо сказал Лэйк, когда Уайна сел рядом. – Он воспринимает мир буквально. Для него «выкини это» и «это еда» смешались в одну кучу из-за запаха.

– Я знаю, – Уайна притянул мужа к себе. – Мы учимся, Лэйк. Мы оба учимся быть родителями для ребёнка, которого мир пытался сломать.

– Иногда мне кажется, что мы не справляемся, – Лэйк шмыгнул носом, давая волю собственным слёзам. – Эта истерика... он так кричал... он думал, мы его убьём за кусок бумаги.

– Но в конце он спросил, не обиделись ли мы, – напомнил Уайна, поглаживая Лэйка по плечу. – Он начинает заботиться о наших чувствах. Это прогресс, Лэйк. Медленный, болезненный, но прогресс.

Они просидели так долго, в тишине огромного дома, который постепенно становился для маленького Кинича крепостью. Завтра будет новый день, новые страхи и, возможно, новые ошибки. Но глядя на пустые упаковки от KFC, которые теперь были надёжно спрятаны в мусорном ведре с крышкой, они понимали: они пройдут через это. Сколько бы раз Кинич ни пытался «съесть бумагу» или «убежать от воды», они будут рядом, чтобы поймать его и напомнить, что он больше не один.

А в детской, в мягком свете ночника, маленький мальчик крепко прижимал к себе жирафа Раффи. Во сне он больше не кричал. Ему снилось что-то тёплое и солёное, как картошка фри, и две пары больших, надёжных рук, которые никогда, никогда его не отпустят.