← Назад к обзору

Малыш

Голос разбитых струн

Прошло десять лет, но дом Уайны и Лэйка всё так же оставался тихой гаванью, защищённой от штормов внешнего мира. Многое изменилось: Уайна стал ещё солиднее, в его длинных чёрных волосах промелькнула первая серебристая нить, а Лэйк сменил дреды на более короткую, но всё такую же стильную причёску. Однако их главной заботой и центром вселенной оставался Кинич.

В свои шестнадцать лет Кинич казался прозрачным. Хрупкий, тонкокостный, ростом всего метр пятьдесят шесть, он выглядел гораздо младше сверстников. Его вес едва достигал тридцати восьми килограммов, и Лэйк до сих пор с замиранием сердца подхватывал его на руки, когда мальчику становилось совсем плохо. Синдром Аспергера больше не сковывал его по рукам и ногам, как в детстве, но мир всё равно оставался для Кинича слишком ярким и слишком громким.

Музыка стала его спасением. Гитара, подаренная Уайной на тринадцатилетие, превратилась в его личный голос. Когда Кинич перебирал струны, он не путался в буквах и не заикался. Он пел. Чисто, нежно, почти неземно. Последние месяцы он горел идеей создать свою группу. Он сам нарисовал плакат — яркий, с бирюзовыми и желтыми всполохами, точь-в-точь как пряди в его волосах. Ему нужен был только бас-гитарист. Один человек, который разделил бы с ним его ритм.

В тот вечер Лэйк готовил ужин, прислушиваясь к шуму дождя за окном. Уайна сидел в кресле с планшетом, просматривая отчеты, но его внимание было приковано к входной двери. Кинич задерживался из школы на двадцать минут. Для их семьи, где каждый шаг был выверен до секунды ради душевного спокойствия сына, это было вечностью.

Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Дверь распахнулась, и в прихожую ввалился Кинич. Он не разулся, не повесил куртку. Он просто рухнул на колени, прижимая к груди изуродованный рюкзак. Из его горла вырвался звук, который Лэйк не слышал уже много лет — беззвучный, захлебывающийся крик. Мальчик широко открывал рот, глотая воздух, но ни одного слова не вылетало наружу. Его плечи мелко дрожали, а лицо было скрыто за спутанными волосами.

– Кинич! – Лэйк бросил полотенце и в два шага оказался рядом. – Малыш, что случилось? Посмотри на меня!

Уайна мгновенно отбросил планшет и вскочил, нависая над ними грозной тенью. Его глаза потемнели от ярости, которую он изо всех сил старался скрыть, чтобы не напугать сына ещё больше.

– Кини, ты ранен? – Уайна присел на корточки, его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения.

Подросток только сильнее сжался. Он не плакал в обычном понимании — из его глаз катились огромные слезы, но он не издавал ни звука, словно кто-то нажал кнопку «выкл» на его голосовых связках. Его руки судорожно сжимали куски плотной бумаги.

Лэйк, не говоря больше ни слова, осторожно подхватил сына на руки. Кинич был таким же легким, как в шесть лет. Омега понес его в комнату, прижимая к себе, чувствуя, как бешено колотится маленькое сердце сквозь тонкую школьную рубашку. Уайна шел следом, подбирая выпавшие из рук Кинича обрывки.

Они опустили его на кровать, в ту самую безопасную зону, окруженную мягкими подушками и старыми игрушками. Раффи, потрепанный временем жираф, всё ещё сидел на почетном месте у изголовья.

– Дыши, Кини, просто дыши, – шептал Лэйк, гладя его по голове. – Мы здесь. Никто тебя больше не тронет.

Спустя мучительные десять минут Кинич смог издать первый звук — хриплый, надорванный всхлип. Он разжал пальцы, и на покрывало посыпались клочья того самого плаката. Рисунок был разорван в клочья, истоптан грязными подошвами и перечеркнут грубым маркером. Среди обрывков Лэйк заметил нечто металлическое и разбитое.

Это был телефон Кинича. Экран превратился в паутину из трещин, корпус был изогнут.

– Они... они сказали... – Кинич наконец заговорил, и его голос был таким тихим, что родителям пришлось затаить дыхание. – Сказали... что такие... как я... не играют музыку.

– Кто, Кинич? Кто это сделал? – Уайна сжал кулаки так, что татуировки на его предплечьях исказились.

– Ребята из... из старшего класса, – мальчик зажмурился, и новая порция слез потекла по его щекам. – Я вешал... плакат. Они подошли. Сказали, что я... урод. Что я «ошибка». Что моя музыка — это... просто шум.

Он замолчал, захлебываясь рыданием. Лэйк осторожно приподнял край его рубашки и охнул. На бледном, почти прозрачном боку Кинича наливался огромный, лиловый синяк. На предплечье виднелся след от ботинка.

– Они повалили меня, – прошептал Кинич, закрывая лицо руками. – Пинали рюкзак. Достали телефон и... и прыгали на нем. Смеялись, папа. Громко. Очень громко.

Уайна издал глухой звук, похожий на рычание зверя. Его огромная ладонь легла на спинку кровати, и дерево жалобно скрипнуло.

– Они порвали плакат, – Кинич всхлипнул, потянувшись к обрывкам. – Я рисовал его... три ночи. Я хотел... друга. Чтобы играть. Теперь... теперь никто не придет. Никогда.

– Посмотри на меня, Кинич, – Лэйк взял его лицо в свои ладони, заставляя встретиться взглядами. – Посмотри на меня внимательно. Ты — самый талантливый человек, которого я знаю. Твоя музыка — это свет. А те, кто это сделал... они просто тени. Пустые, злые тени.

– Но они... они сломали... – Кинич указал на телефон. – Там были записи. Мои мелодии. Новые. Я не... не помню их все.

– Мы всё восстановим, – твердо сказал Уайна. Он сел на край кровати, и под его весом матрас просел. – Завтра я лично поеду в твою школу. И поверь мне, эти «старшеклассники» очень быстро поймут, что ломать чужие вещи и жизни — это очень дорогое удовольствие.

Кинич вздрогнул.

– Не надо... будет громко. Будут... смотреть.

– Я сделаю это тихо, – пообещал Уайна, и в его глазах промелькнул стальной блеск бизнесмена, который привык уничтожать конкурентов. – Но они больше никогда не посмотрят в твою сторону. Клянусь тебе.

Лэйк притянул сына к себе, укладывая его голову на свое плечо.

– Давай снимем эту грязную одежду, – мягко предложил он. – Я принесу твою любимую пижаму с котами. А потом мы обработаем синяки.

Кинич кивнул, постепенно успокаиваясь в кольце родительских рук. Его тело всё ещё подрагивало, но ужас начал отступать, сменяясь привычной меланхолией.

– Папа... – позвал он Уайну, когда Лэйк ушел за аптечкой.

– Да, малыш?

– Я правда... изгой? – спросил он, глядя на разбитый телефон. – В школе говорят... что я странный. Что я не умею... быть нормальным.

Уайна вздохнул, чувствуя, как сердце сжимается от боли. Он вспомнил, как десять лет назад этот мальчик боялся капли воды, а теперь он борется с жестокостью всего мира.

– Нормальность — это скучно, Кинич, – Уайна осторожно коснулся его волос. – Быть «странным» — значит иметь свой мир, в который не каждого пускают. Твои друзья, те двое ребят, с которыми ты сидишь в библиотеке... они ведь не считают тебя странным?

– Нет, – Кинич слабо улыбнулся. – Они говорят, что я... «атмосферный».

– Вот видишь. А бас-гитариста мы найдем. Если хочешь, я дам объявление во всех музыкальных магазинах города. Мы найдем лучшего. Того, кто будет достоин играть с тобой.

Лэйк вернулся с мазями и чистой одеждой. Весь следующий час они провели в тихих хлопотах. Они обрабатывали ссадины, переодевали его, поили теплым чаем с медом. Кинич почти не говорил, но его взгляд стал более осмысленным.

Когда ссадины были смазаны, а Кинич уютно устроился под одеялом, Уайна собрал обрывки плаката.

– Не выбрасывай, – попросил Кинич.

– Я и не собирался, – ответил альфа. – Я отсканирую их и соберу в цифровом виде. Мы распечатаем новый. Еще лучше прежнего.

– И телефон... – Кинич замялся. – Там была песня для вас. Про... про дом.

– Мы достанем данные, Кини. Даже если мне придется нанять лучших программистов страны, – Уайна поцеловал его в лоб. – Спи. Мы рядом.

Кинич закрыл глаза, обнимая Раффи. Старый жираф всё так же пах домом, лавандой и спокойствием. Мальчик знал, что завтра ему всё равно будет страшно идти в школу, что он будет вздрагивать от хлопающих дверей и громкого смеха в коридорах. Но он также знал, что за его спиной стоят два гиганта, готовых перевернуть этот мир ради того, чтобы он мог просто играть на своей гитаре.

Лэйк и Уайна вышли из комнаты, прикрыв дверь. В коридоре они долго стояли молча.

– Ты же понимаешь, что я не оставлю это просто так? – тихо спросил Уайна.

– Знаю, – Лэйк прислонился к стене. – Просто... сделай так, чтобы ему не стало хуже. Он такой хрупкий, Уайна. Иногда мне кажется, что он сделан из стекла.

– Он сделан из стали, Лэйк. Просто эта сталь очень тонкой закалки. Другой бы на его месте сломался еще десять лет назад. А он... он пишет песни.

Уайна достал свой мобильный и набрал номер начальника охраны своей фирмы.

– Здравствуй, Марк. Мне нужно полное досье на нескольких учеников школы №12. И подготовь записи с камер видеонаблюдения за сегодня. Да, прямо сейчас.

Лэйк подошел к мужу и обнял его со спины, утыкаясь лбом в широкие лопатки.

– Нам нужно купить ему новую гитару, – прошептал омега. – Ту, басовую, о которой он говорил. Чтобы он мог сам пробовать партии.

– Мы купим ему целую студию, если потребуется, – ответил Уайна, накрывая руки мужа своими. – Но сначала мы вернем ему его голос.

В ту ночь в доме на окраине города горел свет. Пока Кинич спал, видя во сне бирюзовые струны и бесконечные поля цветов, двое взрослых мужчин собирали по кусочкам его разорванный мир. Уайна сидел над разбитым телефоном, а Лэйк за кухонным столом аккуратно склеивал обрывки плаката, восстанавливая каждую линию, каждый яркий всплеск краски.

Они знали: завтра будет тяжело. Но они также знали, что музыка Кинича еще зазвучит так громко, что заглушит любой злой смех. Ведь за каждой его нотой стояла любовь, которая не знала границ, и сила, способная защитить даже самое хрупкое сердце.