Малыш
Свинцовые сумерки души
Утро не принесло облегчения. Оно лишь обнажило всё то, что ночью скрывали тени и милосердный свет ночника. Когда Лэйк вошёл в комнату Кинича, его сердце болезненно сжалось. Подросток лежал всё в той же позе, в которой его оставили несколько часов назад — свернувшись крошечным комом под тяжелым одеялом, бледный, почти прозрачный на фоне белоснежных простыней.
– Кини... малыш, ты проснулся? – Лэйк прошептал это едва слышно, присаживаясь на край кровати.
Кинич не ответил. Он лишь плотно зажмурил здоровый глаз, а из-под опухшего, багрового века левого глаза выкатилась одинокая мутная слеза. Мальчик был пугающе вялым. Казалось, вчерашняя истерика выжгла в нём всё — не только силы, но и само желание существовать. Он не двигался, не пытался потянуться к Раффи, который лежал рядом. Его пальцы, всё ещё покрытые коркой запекшейся крови и мази, безжизненно покоились на одеяле.
– Кини, нужно обработать раны. Посмотри на меня, солнце.
– Не... – голос Кинича был таким слабым, что Лэйку пришлось наклониться к самому его лицу. – Не нада... Лэйк... пусь... пусь так.
– Так нельзя, котенок. Будет заражение, и тогда станет ещё больнее. Мы ведь не хотим снова ехать в ту страшную ванную, правда?
При упоминании ванной Кинич заметно вздрогнул. Его тело пробила мелкая дрожь, а дыхание стало прерывистым и свистящим. Травма десятилетней давности, усиленная вчерашним насилием, превратила ванную комнату в место казни.
– Нет... – выдохнул Кинич, и его зрачок расширился, заполняя почти всю радужку. – Только... только не туда. Там... там пахнет... кислым.
– Мы никуда не пойдем, – Лэйк погладил его по уцелевшей части волос, чувствуя пальцами неровные, обрубленные края прядей. – Я принес всё сюда. Мы сделаем это здесь, в твоей крепости. Уайна принесет завтрак, а я просто немножко почищу твое личико.
Лэйк поставил на прикроватную тумбочку поднос, заставленный медикаментами. Здесь были стерильные салфетки, физраствор, специальные капли для глаз и мази от ожогов. Он старался действовать максимально тихо, зная, как сильно сейчас раздражают Кинича любые резкие звуки.
– Уайна... он... – Кинич запнулся, пытаясь выговорить слово. – Он плисёл?
– Он на кухне, готовит тебе те самые блинчики с черникой. Он очень волновался, всю ночь не отходил от твоей двери.
Лэйк не стал говорить сыну, что Уайна вернулся под утро с разбитыми в кровь костяшками пальцев и таким выражением лица, от которого даже у Лэйка по спине пробежал холодок. Альфа был страшен в своей тихой ярости, но как только он приближался к комнате сына, он словно надевал невидимую броню спокойствия.
– Давай начнем с глазика, – Лэйк смочил салфетку. – Будет немножко прохладно.
Как только влажная ткань коснулась воспаленной кожи, Кинич издал тихий, жалобный стон. Он попытался отстраниться, вжимаясь затылком в подушку.
– Бо-о-на... – прошептал он, и его губы задрожали. – Лэйк... щипет... глазик гоит...
– Я знаю, маленький, я знаю. Это перчик уходит. Потерпи еще секунду, я только уберу корочки.
Лэйк действовал с хирургической точностью. Каждый его жест был пропитан безграничной нежностью. Он видел, как Киничу тяжело — подросток был в состоянии глубочайшей сенсорной перегрузки. Любое прикосновение воспринималось его нервной системой как удар током.
– Кини, постарайся открыть глаз. Мне нужно закапать лекарство.
– Не могу... – Кинич всхлипнул, и его лицо исказилось от боли. – Он... он склеился. Я... я слепой? Папа... я теперь... всегда буду... одним глазиком?
– Нет, что ты! – Лэйк почувствовал, как к горлу подкатывает ком. – Опухоль спадет через пару дней. Ты видишь свет? Посмотри на лампу.
Кинич медленно, с нечеловеческим усилием приоткрыл веко на миллиметр.
– Визу... – выдохнул он. – Белое... гломкое белое...
Лэйк быстро ввел капли. Кинич вскрикнул, его тело выгнулось, а здоровая рука судорожно сжала простыню. Истерика была где-то совсем рядом, готовая накрыть его новой волной, но Лэйк вовремя начал напевать ту самую старую колыбельную без слов, которую Кинич любил в детстве.
– Тсс... всё хорошо. Мы справились с самым сложным. Теперь ручки.
Руки Кинича выглядели ужасно. Те самые длинные, изящные пальцы, которые могли заставить гитару плакать, сейчас были похожи на сырое мясо. Ногти на правой руке были сорваны — подонки специально наступали на них тяжелыми ботинками.
– Они сказали... – Кинич заговорил внезапно, глядя в потолок остекленевшим взглядом. – Сказали... что мои пальцы... слишком нежные. Что они... сделают их... как у мусика.
– Они ошиблись, – голос Уайны раздался от двери.
Альфа вошел в комнату бесшумно, неся поднос с едой. Он выглядел уставшим, но в его глазах горела непоколебимая решимость. Уайна поставил завтрак на стол и подошел к кровати, опускаясь на колено рядом с Лэйком.
– Кинич, – Уайна взял его за левую, менее поврежденную руку. – Я хочу, чтобы ты знал. Те, кто это сделал, больше никогда не подойдут к тебе. И ни к кому другому.
– Ты... ты сделал им «буль-буль»? – тихо спросил Кинич, используя старое кодовое слово для наказания.
– Я сделал так, что они очень сильно пожалели о своем рождении, – ответил Уайна, и в его голосе проскользнула сталь. – Но сейчас это неважно. Важно, чтобы ты поел.
– Не хосу... – Кинич отвернул голову. – Тоснит... и... и воняет... волосами...
Лэйк вздохнул. Запах паленого всё ещё стоял в комнате, въевшись в одеяло и одежду.
– Мы сейчас всё сменим, солнце. Уайна, помоги мне его переодеть.
Это была самая тяжелая часть. Чтобы снять пропитанную кровью и потом рубашку, им пришлось буквально отдирать ткань от ран на спине — Кинича ещё и били чем-то вроде хлыста или тонкого прута. Подросток не кричал, он только мелко дрожал и издавал тихие, хриплые звуки, похожие на скуление брошенного щенка.
Когда его наконец переодели в свежую, пахнущую лавандой пижаму, Кинич выглядел совершенно изможденным. Он полулежал на подушках, его лицо было покрыто слоем мази, а руки забинтованы так, что он не мог ими пошевелить.
– Лэйк... – позвал он, когда Уайна вышел, чтобы убрать грязные бинты.
– Да, мой хороший?
– Мои... мои волосы... они... они плохие?
Лэйк взял расческу и очень аккуратно провел по темным прядям, которые уцелели.
– Твои волосы прекрасны. Мы подровняем их, когда тебе станет лучше. Будет очень стильно, обещаю. Ахав сказал, что такая стрижка сейчас — самый пик моды у рок-звезд.
– Ахав... – Кинич слабо улыбнулся. – Он... он плисёл?
– Он сидит в гостиной с самого утра. Не хочет уходить. Принес тебе новую игру для приставки, говорит, там можно управлять звуком.
– Пусь... пусь зайдёт.
Ахав вошел в комнату на цыпочках, неся в руках какую-то коробку. Увидев Кинича в таком состоянии, он на мгновение замер, и его лицо исказилось от боли.
– Привет, маэстро, – Ахав постарался придать голосу бодрости, но тот всё равно дал петуха. – Ну ты и видок себе выбрал. Прямо как после битвы с драконом.
– Длакон... – Кинич шмыгнул носом. – Длакон был... гломкий. И... и вонюсий.
– Слушай, – Ахав сел на стул, который Лэйк любезно пододвинул ему. – Я тут подумал... Твой плакат... ну, тот, который они порвали... Я его перерисовал. И добавил туда кое-что.
Он достал из коробки лист плотной бумаги. На нем был изображен Кинич, но не тот хрупкий мальчик, которого все знали. Это был воин с гитарой вместо меча, а за его спиной раскрывались огромные бирюзовые крылья, состоящие из нот и искр.
– Это... я? – Кинич потянулся к рисунку, но тут же охнул, вспомнив про забинтованные руки.
– Это ты. И знаешь что? Твой канал... после того, как я выложил вчера пост о том, что на тебя напали... Кини, там тысячи сообщений. Люди записывают видео, как они поют твои песни. Они называют это «Бирюзовый бунт».
Кинич долго смотрел на рисунок. В его здоровом глазу вдруг вспыхнула искорка — та самая, которую подонки пытались выжечь своим перцем.
– Бунт... – повторил он. – Лэйк... я... я хочу... написать.
– Тебе нельзя сейчас писать, руки должны зажить, – мягко возразил Лэйк.
– Нет... я... я буду говолить. Ахав... занисывай.
Лэйк и Уайна, стоявший в дверях, переглянулись. Это был поворотный момент. Кинич не сломался. Он не ушел в себя, как это было десять лет назад. Он выбирал борьбу.
– Записываю, бро, – Ахав достал телефон.
Кинич закрыл глаза. Его лицо, измученное болью и страхом, вдруг стало удивительно спокойным.
– Напиши... «Вода смывает пепел... но она не смывает звук».
Весь оставшийся день прошел в этой странной, тихой работе. Кинич диктовал обрывки фраз, Ахав записывал, а Лэйк каждые три часа менял компрессы на его лице. Подросток всё ещё был очень слаб, его постоянно клонило в сон, и он часто переходил на детский лепет, когда боль становилась слишком сильной. Но каждый раз, просыпаясь, он спрашивал:
– Ахав... ты тут? Папы... вы тут?
– Мы здесь, Кини. Мы все здесь.
К вечеру опухоль на глазу начала немного спадать. Кинич смог полностью открыть его и даже съел несколько ложек каши, которую принес Уайна.
– Папа... – Кинич посмотрел на Уайну, который сидел в кресле, чистя апельсин для сына. – Те... те люди... они... они больсе... не будут?
Уайна отложил нож. Он подошел к кровати и взял лицо сына в свои большие ладони, стараясь не задеть ожоги.
– Никогда, Кинич. Я даю тебе слово альфы. Они исчезли из этого города. И из твоей жизни тоже.
– Хоросо... – Кинич вздохнул и прижался щекой к ладони отца. – Знаесь... вода... она вчера... не была злой. Она... она помогла.
Лэйк, сидевший с другой стороны, почувствовал, как по его щекам потекли слезы. Это было то самое исцеление, о котором они молились все эти годы. Травма не исчезла, но она перестала быть монстром. Она стала просто частью истории.
– Спи, наш маленький герой, – Лэйк поцеловал его в лоб, пахнущий лечебной мазью и лавандой.
Кинич закрыл глаза, обнимая здоровой рукой Раффи. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только мерным тиканьем часов и глубоким дыханием спящего подростка.
Уайна и Лэйк еще долго сидели рядом с его кроватью, держась за руки. Они знали, что впереди еще много трудных дней. Руки Кинича будут заживать долго, а его психика еще не раз выдаст приступ паники при виде баллончика или резкого движения. Но сегодня они победили.
Они победили тишину. Победили страх. И самое главное — они сохранили музыку, которая продолжала звучать в сердце их сына, несмотря на все попытки мира её заглушить.
А за окном начинался дождь. Мягкие капли стучали по стеклу, смывая пыль с листьев и дорог. И Кинич во сне улыбался, потому что теперь он знал: вода — это не только боль. Вода — это жизнь. И она всегда возвращается, чтобы принести покой тем, кто умеет её слушать.