Малыш
Осколки бирюзового неба
Прошло три года с того страшного дня в школьном туалете. Кинич вырос, хотя по-прежнему оставался удивительно хрупким и тонкокостным, словно его тело было соткано из лунного света и тонких гитарных струн. Но внутри этого «стеклянного» мальчика забилось сердце воина. Благодаря поддержке Лэйка и Уайны, а также неутомимой энергии Ахава, Кинич не просто вернулся к музыке — он стал феноменом. Его канал на YouTube, где он выкладывал свои меланхоличные баллады и виртуозные соло, набрал сотни тысяч подписчиков. Его голос окреп, заикание почти исчезло, а речь стала плавной и образной, хотя он всё ещё предпочитал выражать самые сокровенные мысли через мелодии.
Конкурс «Голос Поколения» должен был стать его триумфом. Это было первое масштабное выступление вживую, выход из уютной домашней студии на свет софитов.
– Папы... – Кинич робко заглянул в кабинет Уайны за неделю до события. Он теребил край своей безразмерной бирюзовой толстовки. – Там... конкурс. В городском театре. Я хочу попробовать. По-настоящему.
Уайна оторвался от документов, и его суровое лицо мгновенно смягчилось.
– Ты уверен, маленький? Там будет много людей, шум, свет.
– Я справлюсь, – Кинич решительно вскинул подбородок, и его кошачьи зрачки сузились. – Ахав будет на барабанах, и мы нашли отличного басиста. Мы репетировали... много. Я хочу, чтобы вы увидели меня на сцене.
Последние дни были сумасшедшими. Кинич почти не бывал дома, ночуя у Ахава в гараже, превращенном в репетиционную базу. Лэйк и Уайна лишь изредка получали от него короткие сообщения: «Мы нашли идеальный звук», «Я почти не волнуюсь», «Люблю вас».
Настал день конкурса. Огромный зал городского театра был забит до отказа. Лэйк, одетый в свой лучший костюм, нервно поправлял галстук, а Уайна, выглядевший как неприступная скала, постоянно поглядывал на часы. Они опаздывали из-за жуткой пробки на главном проспекте.
– Мы успеем, Уайна, его выход через полчаса, – успокаивал мужа Лэйк, хотя у самого руки дрожали от волнения.
Они влетели в дом, чтобы забрать забытый букет цветов и профессиональную камеру, которую Кинич просил взять.
– Кинич должен был уже уехать на такси с Ахавом... – начал Лэйк, но осекся.
Входная дверь была не просто открыта — она висела на одной петле, словно в неё ударили чем-то тяжелым. В прихожей царил хаос.
– Кинич?! – взревел Уайна, бросаясь внутрь.
В этот момент из глубины коридора послышался звук, который заставил кровь в жилах родителей заледенеть. Это был не крик, не песня — это был животный, захлебывающийся плач, перемежающийся хрипами.
Кинич лежал на полу возле зеркала. Он пытался ползти, но его руки разъезжались на скользком паркете.
– О боже... Нет! – Лэйк упал на колени рядом с сыном, и его крик боли слился с хрипами мальчика.
То, что они увидели, было за гранью человеческого понимания. Роскошные черные волосы Кинича с его гордостью — бирюзовыми и желтыми прядями — были обрезаны клочьями, грубо, словно тупым ножом. Местами кожа головы была красной, со следами ожогов — кто-то пытался поджечь его волосы зажигалкой. Его лицо... левый глаз был плотно зажмурен, веко раздулось до размеров сливы, а из-под него сочились слезы вперемешку с гноем. Вся кожа лица была пугающе багровой, покрытой мелкими пузырями.
– Перцовый баллончик... опять... – прохрипел Уайна, и его голос сорвался на рычание.
Из носа Кинича толчками шла густая кровь, пачкая его белоснежную концертную рубашку. Его руки, те самые руки, что извлекали из гитары божественные звуки, были содраны до мяса, ногти обломаны, а пальцы дрожали в мелкой, неуправляемой судороге.
– А-а-а-а... бо-о-о-на... – Кинич закинул голову назад, и его голос вернулся к тому самому детскому, сиплому лепету, который они надеялись забыть навсегда. – Папа... глазик... не видит... Кини... Кини горит...
– Малыш, мы здесь! Мы здесь! – Лэйк попытался подхватить его, но как только его руки коснулись плеч сына, Кинич забился в мощнейшей истерике.
– НЕТ! НЕ ТРОГАЙ! – закричал он, срывая голос. – УЙДИ! ОНИ СКАЗАЛИ... СКАЗАЛИ, ЧТО Я МУСОР... ЧТО Я НЕ ВЫЙДУ... ОНИ РЕЗАЛИ... ПАПА, ОНИ РЕЗАЛИ МЕНЯ!
Он начал биться головой о пол, пытаясь заглушить физическую боль психическим шоком. Синдром Аспергера, дремавший под слоем уверенности, взорвался сверхновой. Сенсорная перегрузка была такой силы, что Кинич перестал узнавать родителей. Для него сейчас весь мир состоял из жгучей боли в глазах, запаха паленой шерсти и едкого перца.
– Уайна, держи его! Он расшибет себе череп! – крикнул Лэйк, захлебываясь слезами.
Уайна, чей разум сейчас превратился в холодный компьютер, нацеленный на спасение, прижал сына к себе с такой силой, чтобы тот не мог пошевелиться, но при этом не повредил сломанную психику.
– Лэйк, ванную! Живо! Молоко, соду, чистую воду! – командовал альфа, хотя его сердце разрывалось от вида изуродованного сына.
Они затащили его в ванную. Кинич выл, этот звук не был похож на человеческий. Это был вой раненого зверя, у которого отняли последнюю надежду.
– Конкуренты... – прошипел Уайна, удерживая бьющегося подростка. – Те твари из группы «Black Void». Они знали, что он их обойдет.
– ПУТИ МИНЯ! – Кинич перешел на невнятный крик, его речь окончательно сломалась. – Г-глазик... Кини... Кини слепой! Папа... я... я плохой? Почему... почему они... с-с-сожгли?
– Ты самый лучший, самый красивый, – Лэйк дрожащими руками лил холодное молоко на лицо сына, пытаясь нейтрализовать действие капсаицина. – Потерпи, радость моя. Сейчас станет легче.
Как только жидкость коснулась воспаленной кожи, Кинич издал звук, от которого у Уайны подкосились ноги. Это был хриплый, надрывный визг. Мальчик начал икать, его тело сотрясали судороги, а изо рта пошла пена вперемешку с кровью из разбитого носа.
– Он задыхается! – вскрикнул Лэйк. – Уайна, он не может дышать!
Уайна мгновенно перевернул его на бок, прочищая дыхательные пути пальцами.
– Дыши, Кинич! Дыши, черт тебя дери! Дыши ради нас!
Подросток сделал судорожный вдох, вцепившись здоровой частью руки в татуированное предплечье отца так сильно, что ногти вошли в кожу.
– С-с-сташно... – прошептал он, и его глаза закатились. – Темна... Лэйк... я... я умёль?
– Нет, ты жив, ты здесь, – Лэйк продолжал промывать его лицо, аккуратно срезая остатки сожженных волос ножницами, чтобы они не раздражали раны. – Мы не поедем в больницу, слышишь? Мы не отдадим тебя врачам. Мы сами. Мы дома.
Процесс очистки длился вечность. Каждый раз, когда вода или ватный тампон касались его лица, Кинич впадал в новый виток истерики. Он кричал о том, что он урод, что его песни — это мусор, повторяя те слова, которые ему внушали нападавшие, пока резали его волосы и жгли кожу.
– Они... они смеялись... – всхлипывал он, когда первая волна боли от перца начала отступать под действием лекарств. – Сказали... что я... недочеловек. Что Аспергер... это... зараза. Папа... я... я заразный?
Уайна прижал его мокрую, дрожащую голову к своей груди. Его рубашка была испорчена кровью, молоком и рвотой, но ему было плевать.
– Ты — дар, Кинич. Ты — самое чистое, что есть в этом гнилом мире. А те, кто это сделал... они уже мертвы. Они просто еще об этом не знают.
Лэйк закончил обрабатывать ожоги специальной мазью. Лицо Кинича теперь блестело от крема, а обрывки волос делали его похожим на ощипанного птенца. Но хуже всего были руки.
– Они топтали их... – прошептал Кинич, глядя на свои окровавленные пальцы. – Сказали... «больше не сыграешь, калека».
Лэйк взял его руки в свои, нежно целуя каждую ссадину.
– Мы вылечим их. Ты будешь играть. Твои пальцы — это золото, Кинич.
Прошло три часа. Конкурс в театре уже давно начался и, вероятно, подходил к концу. Группа Кинича была дисквалифицирована за неявку вокалиста. Но здесь, в тихой ванной, шла битва поважнее.
Кинич лежал на полу, положив голову на колени Лэйка. Его дыхание стало ровным, хотя икота всё еще иногда сотрясала его худое тело. Уайна сидел рядом, прислонившись спиной к холодной стене, и в его руках был телефон. Он отправлял сообщения. Короткие. Страшные.
– Папа... – Кинич приоткрыл здоровый глаз. – Гитара... они... они её...
– Она цела, – соврал Уайна. На самом деле он видел обломки инструмента в прихожей, но сейчас правда могла убить сына. – Она ждет тебя.
– Я... я не пойду... на сцену... – слеза скатилась по щеке мальчика, оставляя след на мази. – Я... урод. Посмотри... волосы... глазик...
Лэйк взял зеркало и повернул его так, чтобы Кинич не видел себя, а видел только отражение Лэйка.
– Ты видишь меня? – спросил омега.
– Да...
– Я люблю тебя. Уайна любит тебя. Ахав любит тебя. Ты — музыка, Кинич. Музыка не может быть уродом. Волосы отрастут. Глаз заживет. А твоя душа... она сияет так ярко, что эти подонки просто ослепли от твоего блеска.
Кинич замолчал. Он долго смотрел в пространство, а потом его пальцы — те самые, избитые и дрожащие — начали едва заметно перебирать воздух, словно играя невидимую мелодию.
– Я... я напишу об этом песню, – прошептал он. – О том... как пахнет боль. И о том... как пахнет молоко... когда тебя спасают.
Уайна и Лэйк переглянулись. В этом был весь Кинич. Даже из пепла своего уничтоженного триумфа он умудрялся извлекать ноты.
– Мы купим тебе лучшую гитару в мире, – сказал Уайна, поднимаясь и подхватывая сына на руки, чтобы отнести в кровать. – И мы устроим твой собственный концерт. Только для тех, кто достоин тебя слушать.
Когда Кинич наконец уснул, сжимая в руке старого, почти облысевшего жирафа Раффи, Уайна и Лэйк вышли в коридор.
– Ты нашел их? – тихо спросил Лэйк. Его голос был сухим и ломким.
– Да, – Уайна надел свой тяжелый кожаный пиджак. – Ахав видел их машину. Это были те парни из «Black Void». Они сейчас празднуют свою «победу» в баре за театром.
Лэйк посмотрел на свои руки, всё еще пахнущие лекарствами и кровью сына.
– Сделай так... чтобы они больше никогда не смогли держать в руках даже ложку. Не говоря уже об инструментах.
– О, – Уайна поправил манжеты, и его глаза вспыхнули ледяным огнем, – они будут умолять о том, чтобы я просто отрезал им руки. Но я буду медленнее. Намного медленнее.
Уайна ушел, и дверь, которую он временно приставил к проему, закрылась с глухим стуком.
Лэйк вернулся в спальню. Он сел в кресло у кровати Кинича, слушая его прерывистое дыхание. На тумбочке лежал обрывок бирюзовой пряди, срезанной в ванной. Лэйк взял её и прижал к губам.
Мир был жесток. Мир ненавидел тех, кто не вписывался в рамки. Но в этом доме, среди запаха лаванды и старых книг, рождалась сила, способная противостоять любой тьме.
Кинич вздрогнул во сне, его губы шевельнулись, произнося беззвучные слова новой песни. Песни о том, что осколки бирюзового неба невозможно растоптать, потому что они всегда возвращаются на небосвод.
А где-то в ночном городе Уайна уже выходил из машины перед ярко освещенным баром, и в его походке была сама смерть. За Кинича. За каждый сожженный волос. За каждую слезу. За разбитую музыку.
Сегодня в этом городе будет звучать только одна мелодия — мелодия расплаты. И она будет намного громче любого конкурса талантов.