← Назад к обзору

Малыш

Пепел на зелёных крыльях

Больничная палата была залита холодным, стерильным светом, который казался Лэйку почти физически болезненным. Кинич лежал на высокой функциональной кровати, выглядя на ней совсем крошечным, почти невидимым под слоями белоснежных простыней. Его левая нога была зафиксирована в гипсе, правая плотно перебинтована, а на лице, поверх левого глаза, белела стерильная повязка.

Седативные препараты подействовали, и мальчик наконец-то погрузился в глубокий, тяжелый сон. Его дыхание было прерывистым, иногда он вздрагивал всем телом, и тогда приборы, стоящие у изголовья, начинали тревожно пищать, фиксируя скачки пульса.

Уайна стоял у панорамного окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Его огромные плечи были напряжены, а кулаки сжаты так, что костяшки побелели. В отражении стекла Лэйк видел его глаза — в них застыла такая концентрация ярости, что, казалось, воздух вокруг альфы начинал вибрировать.

– Врачи сказали, что зрение удастся сохранить, – тихо произнес Лэйк, нарушая тишину. – Ему повезло, что мы успели быстро промыть соль. Роговица повреждена, но она восстановится.

Уайна медленно повернулся. Его голос звучал глухо, словно он говорил из глубокого колодца.

– Повезло? Лэйк, ему шестнадцать лет. Он весит тридцать восемь килограммов. Его избили те, кто должен был сидеть с ним за соседними партами. Они брызнули ему в лицо из баллончика и сыпали соль, пока он кричал от боли. Ты называешь это «повезло»?

Лэйк подошел к мужу и осторожно положил ладонь ему на предплечье. Он чувствовал, как под кожей Уайны перекатываются стальные мышцы.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Могло быть хуже. Учитывая его прошлое... этот срыв мог стать последним.

– Я уже получил записи с камер школьного двора, – Уайна резко выдернул руку и достал из кармана телефон. – Мои люди достали их за полчаса. Хочешь посмотреть?

– Нет, – Лэйк покачал годовой, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – Я видел результат. Этого достаточно.

– А я посмотрел, – Уайна снова отвернулся к окну. – Их было четверо. Они загнали его в угол за спортзалом. Кинич даже не пытался драться. Он просто свернулся в клубок и закрыл голову руками. Он ждал, когда они закончат, Лэйк. Он привык, что его бьют до тех пор, пока бьющему не надоест. Как тогда, с его отцом.

В этот момент Кинич на кровати издал тихий, жалобный стон. Его пальцы судорожно вцепились в край одеяла, а из-под повязки на щеку покатилась одинокая слеза.

– П-па... не... – пробормотал он во сне, захлебываясь собственным дыханием. – Я... я принесу... не надо...

Лэйк мгновенно оказался рядом. Он не рискнул обнимать мальчика, зная, что в состоянии полусна гаптофобия может сработать как детонатор. Он просто сел на край стула и начал тихо, монотонно напевать старую колыбельную, которую когда-то слышал от своей бабушки.

– Спи, маленький охотник, спи... Твои горы спокойны, твои звери спят...

Постепенно дыхание Кинича выровнялось. Напряжение в его теле немного спало, хотя пальцы всё еще крепко сжимали ткань.

– Мы заберем его на домашнее обучение, – твердо сказал Уайна, подходя к кровати с другой стороны. – Никаких больше школ. Никаких «социализаций». Он не готов, и мир не готов к нему.

– Мы не можем вечно держать его в золотой клетке, Уайна, – Лэйк поднял глаза на мужа. – Он должен научиться доверять людям.

– Людям? – Уайна усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. – Лэйк, посмотри на него. Это результат доверия «людям». Я обеспечу ему лучших учителей, лучших психологов, но я больше не позволю ни одной мрази подойти к нему на расстояние удара.

– Что ты собираешься делать с теми мальчишками? – спросил Лэйк после недолгой паузы.

Уайна помолчал, глядя на бледное лицо Кинича.

– Их исключат завтра утром. Без права восстановления в любом учебном заведении этого города. Их родители... скажем так, у них внезапно возникнут очень серьезные проблемы с бизнесом и законом. Я не стану их бить, Лэйк. Я просто уничтожу их жизни так же методично, как они пытались уничтожить его.

Лэйк вздохнул. Он знал, что спорить с Уайной в таком состоянии бесполезно. Альфа защищал свою стаю, свою семью, и в этом он был беспощаден.

Прошло несколько часов. Ночь за окном стала густой и черной. Лэйк задремал, прислонившись головой к спинке кресла, но мгновенно проснулся, когда услышал резкий, испуганный вдох.

Кинич открыл здоровый глаз. Его зрачок был расширен от ужаса, он метался по палате, не понимая, где находится.

– Тш-ш, Кинич, это я, – Лэйк сразу заговорил тихим, успокаивающим голосом. – Ты в больнице. Ты в безопасности. Мы с Уайной здесь.

Мальчик попытался приподняться, но тут же вскрикнул от боли в ногах и упал обратно на подушки. Его дыхание стало частым и поверхностным.

– Г-глаз... – прохрипел он, касаясь повязки дрожащей рукой. – Я... я не вижу...

– Всё хорошо, малыш, – Уайна сделал шаг вперед, стараясь выглядеть как можно менее угрожающим, несмотря на свой рост. – Это просто повязка. Врачи промыли его. Скоро ты будешь видеть обоими глазами.

Кинич повернул голову на звук голоса Уайны. Его единственный глаз наполнился слезами.

– П-простите... – прошептал он, и его голос сорвался.

Лэйк замер.

– За что ты извиняешься, радость моя?

– Я... я порвал форму, – Кинич заикался, слезы теперь текли ручьем. – Она... она дорогая. И... и рюкзак... я потерял рюкзак. Пожалуйста... не сердитесь. Я... я отработаю. Я буду убирать... я буду делать всё, что скажете... только не...

Он не договорил, спрятав лицо в ладонях, насколько это позволяли бинты. Его плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Это было самое страшное — он не боялся боли, он боялся того, что его накажут за испорченные вещи. Годы жизни с отцом-тираном вбили в его подсознание простую истину: твои травмы — это твоя вина, а испорченное имущество — повод для новой порции побоев.

Уайна издал странный звук, похожий на приглушенный рык, и внезапно опустился на колени прямо перед кроватью Кинича. Его голова теперь была на одном уровне с лицом мальчика.

– Кинич, посмотри на меня, – скомандовал он, но голос его дрожал от нежности и боли.

Мальчик медленно отнял ладони от лица.

– Мне плевать на форму, – медленно, чеканя каждое слово, произнес Уайна. – Мне плевать на рюкзак, на деньги и на всё остальное в этом мире. Единственное, что имеет значение — это ты. Слышишь? Ты не виноват. Ты ни в чем не виноват. Это они — монстры. А ты... ты наш сын.

Слово «сын» повисло в стерильном воздухе палаты. Они никогда раньше не называли его так вслух, боясь спугнуть то хрупкое доверие, которое выстраивалось неделями.

Кинич замер. Его губы дрожали.

– С-сын?.. – переспросил он так тихо, что Лэйк едва расслышал.

– Да, – Лэйк протянул руку и на этот раз решительно накрыл ладонь Кинича своей. – Наш сын. И мы никогда, слышишь, никогда не будем сердиться на тебя за то, что кто-то причинил тебе боль. Мы будем сердиться на них. Мы будем защищать тебя.

Кинич смотрел на них, и в его единственном глазу отражалось такое глубокое, недетское горе, что Лэйку захотелось закричать. Мальчик вдруг потянулся вперед, игнорируя боль в сломанном колене, и буквально рухнул в объятия Уайны, который всё еще стоял на коленях у кровати.

Это был первый раз, когда Кинич сам инициировал такой тесный контакт. Он вцепился в широкую спину альфы, зарываясь лицом в его черную футболку, и закричал. Это не был немой крик, как в коридоре. Это был громкий, надрывный, полный боли и облегчения плач ребенка, который наконец-то почувствовал себя дома.

Уайна осторожно обнял его в ответ, стараясь не задеть поврежденные места. Его огромные ладони почти полностью закрывали спину мальчика. Он баюкал его, как младенца, что-то шепча на ухо, пока Лэйк гладил Кинича по голове, распутывая пальцами цветные пряди волос.

– Всё закончилось, – шептал Лэйк, глотая собственные слезы. – Всё плохое осталось там, за дверью.

Они сидели так долго. Кинич плакал до тех пор, пока у него не закончились силы. Его тело обмякло, и он снова начал засыпать, всё еще крепко держась за футболку Уайны.

– Нам нужно вызвать медсестру, чтобы она проверила капельницу, – прошептал Лэйк, заметив, что игла немного сместилась во время его движений.

– Пусть спит, – так же тихо ответил Уайна, не меняя позы. – Я подержу его.

– У тебя затекут ноги, Уайна. Ты так уже полчаса стоишь.

– Плевать.

Альфа продолжал сидеть на полу, прижимая к себе спящего подростка. В этот момент он выглядел не как успешный бизнесмен или грозный альфа, а как человек, который нашел что-то невероятно ценное и теперь боится даже дышать, чтобы не разрушить этот момент.

Утром, когда первые лучи солнца коснулись подоконника, Кинич проснулся. Он выглядел ужасно: опухшее лицо, повязка на глазу, синяки, которые начали наливаться синевой и желтизной. Но когда он увидел Лэйка, спящего в кресле, и Уайну, который так и не отошел от его кровати, на его губах появилась слабая, почти призрачная улыбка.

– У-уайна... – позвал он.

Альфа мгновенно открыл глаза.

– Я здесь, маленький охотник. Что-то болит? Позвать врача?

Кинич покачал головой. Он протянул свою тонкую руку и коснулся татуировки на запястье Уайны.

– Спасибо, – прошептал он. – За то, что... забрали меня.

Уайна перехватил его руку и прижал к своим губам.

– Это тебе спасибо, Кинич. За то, что позволил нам быть рядом.

В этот день Кинич больше не плакал. Он молча терпел перевязки, он послушно ел фунчозу, которую Лэйк привез из дома (он разогрел её в больничной микроволновке, и аромат кунжутного масла на мгновение вытеснил запах лекарств). Мальчик всё еще вздрагивал от резких звуков, и его гаптофобия никуда не исчезла — он всё еще напрягался, когда медсестры подходили к нему, — но когда Лэйк или Уайна касались его, он больше не сжимался в комок.

Вечером, когда Лэйк помогал ему переодеться в чистую пижаму, Кинич вдруг спросил:

– А я... я правда больше не пойду в ту школу?

– Правда, – Лэйк присел на край кровати. – Мы найдем тебе лучших учителей. Ты будешь заниматься дома, в тишине. А когда ты окрепнешь и захочешь... мы подумаем о чем-то другом.

– Я хочу... заниматься биологией, – Кинич опустил глаза. – И... и еще я хотел бы научиться рисовать.

– Мы купим тебе всё необходимое, – Уайна подошел к ним, держа в руках планшет. – И знаешь что? Я тут подумал... Когда твоя нога заживет, мы поедем в горы. Только мы втроем. Никаких школ, никаких людей. Только лес и тишина.

Глаза Кинича блеснули. Горные прожилки в его зрачках словно стали ярче.

– В горы... – повторил он, пробуя слово на вкус. – Там красиво. Там нет баллончиков и соли.

– Там только небо и ветер, – улыбнулся Лэйк.

Они знали, что впереди еще сотни часов терапии, ночные кошмары, страх перед незнакомцами и долгие месяцы физической реабилитации. Они знали, что шрамы на душе Кинича гораздо глубже, чем те, что остались на его колене. Но глядя на то, как мальчик впервые за долгое время расслабленно откинулся на подушки, они понимали: сегодня они выиграли главную битву.

Кинич больше не был один. У него была стая. И эта стая была готова разорвать любого, кто посмеет снова причинить ему боль.

Засыпая в ту ночь под присмотром своих альфы и омеги, Кинич впервые за шестнадцать лет почувствовал, что мир — это не только боль и холод. Мир — это запах фунчозы, тепло больших ладоней и тихая колыбельная, от которой затихают даже самые страшные монстры в голове.