Маски сброшены
Призраки прошлого у закрытых дверей
Холодный ветер с Японского моря пробирал до костей, но я почти не чувствовал его. Моя мана, обычно спокойная и подвластная, сейчас пульсировала в такт неровному сердцебиению. Рядом со мной стоял Сухо. Он молчал, но я видел, как подрагивают его пальцы, сжатые в кулаки. Мы стояли перед высокими коваными воротами поместья Окумура. Здесь, в пригороде Киото, всё дышало спокойствием и запредельным богатством, но для нас этот дом казался неприступной крепостью, охраняемой не только автоматическими системами, но и стеной из двадцатилетней обиды.
Ворота бесшумно разошлись. Нас не встречала охрана. Казалось, сам дом приглашал нас войти, чтобы нанести последний, сокрушительный удар. Мы прошли по гравиевой дорожке к главному входу. Двери распахнулись еще до того, как я успел поднять руку, чтобы постучать.
На пороге стоял он.
Алекс Окумура выглядел еще внушительнее, чем на записях. Рост под два метра, широкие плечи, обтянутые простой черной футболкой, и этот взгляд... Небесно-голубые глаза Юми, вставленные в мою оправу — резкие скулы, прямой нос, волевой подбородок. Он скрестил руки на груди, и я невольно заметил сложную татуировку на его предплечье, которая, казалось, шевелилась сама по себе, словно живая тень.
– Чего приперлись? – Его голос прозвучал низко и сухо, разрезая тишину, как бритва.
Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Я, Теневой Монарх, перед которым склонялись короли и монстры, сейчас чувствовал себя мальчишкой, пойманным на постыдной лжи.
– Алекс, мы... я хотел поговорить, – наконец выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Поговорить? – Алекс горько усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. – Слишком поздно для воссоединения семьи, не находишь, Джинву? Или мне называть тебя «отец»? Знаешь, это слово как-то не вяжется с образом человека, который вычеркнул меня из жизни еще до моего рождения.
– Я совершил ошибку, – я сделал шаг вперед, но Алекс даже не шелохнулся. – Я не знал всей правды о Хэ Ин. Я не знал, что она...
– О, так это тебя «откачали»? – перебил он, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. – Бедный, несчастный Монарх, его обманула злая женщина. Знаешь, мне было бы плевать на твой цирк в Сеуле. Я бы и дальше жил своей жизнью, не глядя в сторону Кореи. Я бы промолчал. Но ваша «золотая девочка» сама вырыла себе могилу.
Он сделал шаг навстречу, и я почувствовал давление его маны. Она была странной — смесью моей тьмы и чего-то технологичного, острого, как лазер.
– Она начала оскорблять память моей матери, – прошипел Алекс, и его теневые щупальца за спиной едва заметно дернулись. – Она называла Юми «мусором», «жалкой девкой». А ты? Ты стоял рядом. Ты молчал и слушал её, Джинву. Ты двадцать лет слушал, как она вытирает ноги о женщину, которая любила тебя больше жизни.
– Я не позволял ей этого раньше, – попытался оправдаться я, но сам понимал, насколько жалко это звучит.
– Твое молчание в тот вечер сказало больше, чем любые слова, – Алекс перевел взгляд на Сухо. – И ты, малый. Тебе здесь тоже не рады. Ты — живое напоминание о том, как глубоко этот человек погряз в своем вранье. Тебя растила убийца, и ты готов был называть её матерью, пока я не ткнул вас носом в правду.
– Я не знал... – тихо произнес Сухо, опуская голову. – Но я хочу знать правду теперь. Ты мой брат, Алекс.
– Брат? – Алекс рассмеялся, и этот звук был полон боли. – У меня нет братьев. У меня была мать, которая работала на трех работах, чтобы прокормить меня, пока «великий герой» красовался на обложках журналов. У меня были мои тени, которые заменяли мне друзей. А вы... вы просто призраки из прошлого, которые решили, что могут заявиться сюда и попросить чаю.
Я почувствовал, как в груди что-то болезненно кольнуло. Это не была физическая рана, которую можно исцелить магией. Это была дыра в самой душе.
– Алекс, я не прошу прощения, я знаю, что не заслужил его, – я посмотрел ему прямо в глаза, пытаясь донести ту боль, что сжигала меня изнутри. – Но Юми... она воспитала тебя достойным человеком. Я вижу это. Пожалуйста, дай мне шанс хотя бы...
– Шанс на что? – Алекс резко опустил руки. – На то, чтобы ты почувствовал себя лучше? Чтобы очистил свою совесть перед смертью? Мне это не нужно. Я прожил без вас двадцать лет. Я построил свою империю, я стал сильнее, чем ты можешь себе представить, и я сделал это без единого твоего совета. Я проживу без вас и следующие двадцать, и сорок лет.
Он отступил назад, вглубь прохладного холла своего особняка. Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску льда.
– Вам здесь не место, – бросил он напоследок. – Возвращайтесь в свой Сеул. Празднуйте годовщину, оплакивайте свою святошу Хэ Ин. А мою мать оставьте в покое. Её имя больше не должно звучать из ваших уст.
– Алекс! – крикнул я, но было поздно.
Тяжелая дубовая дверь захлопнулась прямо перед моим носом с глухим, окончательным стуком. Звук эхом разнесся по пустому двору, подчеркивая наше полное поражение.
Я остался стоять на пороге, глядя в закрытую дверь. Теневой Монарх, владыка смерти, стоял перед домом собственного сына, не в силах даже войти внутрь.
– Отец, идем, – тихо сказал Сухо, тронув меня за плечо. – Он прав. Мы не можем просто так войти в его жизнь.
Я медленно повернулся. Мой сын — тот, которого я считал своим — смотрел на меня с сочувствием, которое я не заслужил. А там, за дверью, остался другой мой сын. Тот, чью жизнь я разрушил своим эгоизмом.
– Я подвел её, Сухо, – прошептал я, глядя на серое небо Японии. – Я подвел Юми. И теперь я теряю его.
Я чувствовал, как мои тени внутри меня беспокойно мечутся. Бер, Игрис... они молчали, но я чувствовал их скорбь. Даже они понимали: есть битвы, которые нельзя выиграть мечом. И эта битва за сердце Алекса Окумуры была проиграна еще двадцать лет назад, в тот день, когда я выбрал славу вместо любви.
Мы медленно пошли к воротам. Я обернулся лишь один раз. В окне второго этажа мне показался силуэт. Высокий, неподвижный. Алекс смотрел нам вслед. В его взгляде не было прощения, только бесконечная, холодная пустота, которую я сам создал.
Дождь начал накрапывать, смывая пыль с дорожки. Я знал, что это не конец. Я знал, что вернусь. Но сегодня я уходил ни с чем, унося в сердце лишь холодный голос сына: «Я прожил без вас двадцать лет. Проживу и дальше».
И это была самая страшная кара, которую мог придумать для меня мир.