Месть за родную кровь
Рассвет над пеплом
Шум проливного дождя в узком внутреннем дворе Мэгуро начал стихать, сменяясь глухой, тяжелой моросью. Воздух, пропитанный гарью, пороховым чадом и металлическим смрадом разорванной плоти, медленно оседал на мокрый асфальт. Вода в лужах больше не рябила от пуль — она окрасилась в мутный багровый цвет, растекаясь широкими ручьями к забитым ливневкам.
Посреди этого кладбища из искореженного металла и битого кирпича лежало то, что еще полчаса назад называло себя Куродой Каеном. Лидер «Красной луны», внушавший леденящий ужас трущобам Иокогамы и Канто, превратился в бездыханную тушу с развороченным черепом, над которой медленно поднимался легкий пар от остывающей крови.
Ран Хайтани подошел к трупу, неторопливо покачивая тростью-телескопом. Его безупречный черный зонт надежно укрывал дорогой итальянский костюм от падающих капель. Носком лакированного туфля Ран брезгливо приподнял безвольную руку Каена, разглядывая татуировку багрового полумесяца на разорванном плече, и тихо присвистнул.
– Ну надо же, – лениво протянул он, поворачивая голову к брату. – А шуму-то было на весь округ. «Красная луна подожжет Токио», «мы заставим Бонтен захлебнуться»… И в итоге валяется в канаве, как бешеный бродячий пес. Риндо, сфотографируй эту прелесть для архива Коконоя. Хаджиме любит наглядные отчеты, когда речь заходит о списании чужих долгов.
Риндо, стоявший чуть поодаль в расстегнутом черном пальто, даже не достал рук из карманов. Его лавандово-серые глаза за узкими стеклами очков холодно скользнули по обезображенным останкам.
– Коконой сам все увидит в утренних сводках, – сухо бросил младший Хайтани. – Лучше скажи санитарам, чтобы шевелились. Через сорок минут патрули префектуры начнут пересменку. Если этот мусор увидят гражданские, придется затыкать рты прессе, а это лишние расходы.
Из микроавтобусов зачистки уже высыпали люди в одинаковых темных комбинезонах без опознавательных знаков. Они действовали без суеты, слаженно и методично: раскатывали плотные полиэтиленовые мешки для тел, собирали стреляные гильзы мощными магнитными тралами, посыпали пятна крови и мозгового вещества специальным едким порошком, смывающим биологические следы за считанные минуты.
В это время внутри медицинского фургона кипела совершенно иная битва.
– Сиди смирно, черт бы тебя побрал! – рявкнула Кирако, прижимая окровавленный тампон к переносице Шираюки.
В тесном отсеке горели яркие светодиодные лампы. Пахло хлоргексидином, спиртом и адреналином. Ямада Кирако орудовала инструментами с яростной, почти маниакальной точностью. Ее лаймовые глаза метали искры, серо-каштановые пряди выбились из аккуратного хвоста и прилипли к взмокшему лбу.
– Говорю же, я в порядке, Кира, – ровным тоном ответила Шираюки.
Она сидела на краю кушетки, выпрямив спину. Ее длинные, мокрые до нитки белые волосы с алыми и бирюзовыми прядями были откинуты назад. Лицо девушки напоминало треснувшую фарфоровую маску: кровь из разбитого носа залила губы и подбородок, крестообразный шрам на левой скуле побелел от напряжения, а под левым глазом наливалась тяжелая фиолетовая гематома. Но в ее взгляде цвета зеленого опала не было ни капли страдания.
– Ты не в порядке, ты ходячая анатомическая катастрофа! – не унималась медик, резким, выверенным движением вправляя смещенный хрящ носа на место.
Раздался сухой, влажный хруст. Обычный человек от такой манипуляции без наркоза потерял бы сознание от болевого шока или закричал во все горло. Шираюки лишь слегка прикрыла веки, медленно выдохнув через рот. Ее пониженный порог боли работал как глухая стена, отделяя физические разрушения от нервной системы.
– Вот видишь? – проворчала Кирако, накладывая тугую фиксирующую повязку на переносицу. – Ни звука. Ты вообще человек, Китамура? У тебя спина снова вскрыта, швы разошлись к чертовой матери, в руке осколок кирпича, нос сломан, а ты сидишь с таким лицом, будто я тебе чай наливаю.
– Чай был бы кстати, – негромко подал голос Хацуюки.
Он сидел на соседнем табурете, уперев локти в колени. Его руки были изрезаны тонкими, но глубокими порезами от стилетов Рюсея, ребра с правой стороны посинели от ударов, но парень не обращал на это никакого внимания. Он не отрывал взгляда от своих дрожащих ладоней, на которых под ногтями запеклась чужая кровь.
Ренджи стоял в дверном проеме фургона, опираясь плечом на косяк. Его тяжелая снайперская винтовка стояла рядом, прислоненная к переборке. Накагами уже успел наскоро перевязать рассеченную бровь, и теперь его зелено-серые глаза спокойно и внимательно следили за близнецами. Он достал из кармана пачку сигарет, выщелкнул одну, чиркнул зажигалкой и глубоко затянулся, выпуская сизый дым в открытую ночь.
– Не дыми в салоне, стрелок, – буркнула Кирако, не оборачиваясь, но без прежней злости. Ее руки уже зашивали повторный разрыв на лопатке Шираюки. – У меня здесь стерильная зона, если ты не заметил.
– Дождь кончился, Кира, – тихо ответил Ренджи, стряхивая пепел в темноту двора. – Какая теперь разница.
– Разница в том, что я не хочу выковыривать никотин из открытых ран твоих драгоценных призраков, – медик затянула последний узел хирургической нити, резко щелкнула ножницами и шлепнула поверх спины широкий стерильный пластырь с охлаждающим гелем. – Все. До утра не сгибаться, не прыгать и, ради всего святого, никого не резать. Хацу, теперь ты. Раздевайся.
Хацуюки послушно стянул через голову изодранную в лохмотья футболку, открывая жилистый торс, покрытый старыми и свежими отметинами уличных боев. Татуировка символа «Бонтена» на его правых ребрах была залита темными кровоподтеками.
– Ну и мясорубку вы устроили, – пробормотала Кирако, щедро поливая его порезы перекисью водорода. Пена мгновенно закипела на коже. – Мацумото Юсуке был одним из лучших стрелков Канто. А Каен… про этого выродка в Иокогаме легенды ходили. Говорили, его невозможно убить голыми руками.
– Любого можно убить, – холодно произнесла Шираюки, натягивая сухую темную кофту, которую ей подал Ренджи. Ткань коснулась бинтов, приятно холодя ноющую спину. – Нужно просто знать, куда бить.
– Ты выстрелила ему в пасть из винтовки в упор, Шира, – хмыкнул Ренджи, зажав сигарету в уголках губ. – Это сложно назвать «просто знать, куда бить». Ты снесла ему башню к чертям собачьим.
Хацуюки поднял голову. В его глазах цвета зеленого опала, еще недавно полыхавших слепым безумием, теперь осталась лишь гулкая, звенящая пустота. Та пустота, которая всегда приходит на смену многолетней, выжигающей душу цели.
– Он больше не дышит, Шира, – произнес брат. Его голос был хриплым, надтреснутым. – Его нет. Совсем нет.
Шираюки подошла к нему, не обращая внимания на недовольное цоканье Кирако, призывавшей не дергаться. Она опустилась на одно колено перед сидящим братом, взяла его перепачканные, разбитые руки в свои прохладные ладони и крепко сжала.
– Его нет, Хацу, – тихо, но с абсолютной твердостью подтвердила она. – Мы закончили это. Дайске отомщен.
Плечи юноши снова мелко дрогнули, но на этот раз слез не было. Он просто уткнулся лбом в плечо сестры, вдыхая знакомый запах ее волос — запах пороха, дождя и ледяной мяты. Они замерли так на несколько секунд: две половины расколотого надвое мира, пережившие катастрофу и прошедшие сквозь ад, чтобы остаться вместе.
У входа в фургон раздались негромкие шаги.
Ран Хайтани подошел ближе, сложив свой зонт. На его красивом, холеном лице блуждала привычная снисходительная полуулыбка, но взгляд золотистых глаз был цепким и оценивающим.
– Трогательная сцена, – произнес он, слегка склонив голову набок. – Но боюсь, Майки не любит ждать. Коконой уже доложил ему, что угроза ликвидирована. Глава ждет вас в центральном пентхаусе.
– Сейчас? – нахмурился Ренджи, заслоняя собой фургон. – Они едва на ногах стоят. Кирако только закончила штопать их шкуры.
– Сано Манджиро не интересует состояние чьих-либо шкур, Накагами, – холодно парировал Ран. – Ты в организации не первый день, должен понимать. Каен мертв, остатки «Красной луны» бегут из города. Майки хочет закрыть этот вопрос до рассвета. Либо вы едете сами, либо Санзу приедет за вами на броневике, а вы знаете, как Харучиё любит возиться с ранеными.
Шираюки плавно поднялась на ноги. Ее движения были собраны, осанка — прямой, словно на ней не было десятка свежих ран.
– Мы едем, – отрезала она.
– Шира, ты с ума сошла! – всплеснула руками Кирако. – Тебе нужен постельный режим и антибиотики внутривенно!
– В гробу выспимся, Кира, – слабо усмехнулся Хацуюки, вставая следом за сестрой и натягивая чистую черную куртку. – Поехали. Закончим этот цирк.
***
Штаб-квартира «Бонтена» перед самым рассветом казалась спящим монолитом из стекла и стали. Огни мегаполиса за панорамными окнами сорок второго этажа постепенно бледнели, уступая место пепельно-серому предрассветному мареву.
В пентхаусе стояла мертвая, давящая тишина. Ни музыки, ни звона бокалов.
У огромного дубового стола сидел Коконой Хаджиме. В безупречном темно-бордовом костюме, закинув ногу на ногу, он быстро перебирал пальцами по клавишам тонкого ноутбука. На экране бежали бесконечные колонки цифр, переводы с офшорных счетов и схемы распределения портовых терминалов Иокогамы.
Чуть в стороне, развалившись на низком диване и закинув ноги на стеклянный столик, сидел Санзу Харучиё. Его розовые волосы торчали во все стороны, длинный белый плащ был распахнут, а в руках он лениво вертел пустую ампулу из-под сильного транквилизатора. Шрамы в уголках его рта то и дело кривились в нервных тиках.
А у самого окна, спиной к залу, застыл Сано Манджиро.
Он казался невероятно хрупким на фоне гигантского Токио, раскинувшегося внизу. Белая мешковатая одежда висела на исхудавшем теле, платиновые волосы казались почти прозрачными в холодном свете утра. Майки не шевелился, словно был не живым человеком, а призраком, запертым в этой золотой клетке власти и крови.
Двери лифта бесшумно разошлись.
Шираюки, Хацуюки и Ренджи вошли в зал. За ними, держа дистанцию, следовали братья Хайтани.
Санзу медленно повернул голову, и его мутные, воспаленные глаза расширились от больного восторга.
– О-о-о… – протянул Харучиё, сползая с дивана на пол. – Палачи вернулись. От вас воняет свежей требухой за версту. Какая восхитительная грязь! Ну что, щеночки, перегрызли глотку своему страшному серому волку?
Ни Шираюки, ни Хацуюки даже не посмотрели в его сторону. Они прошли к центру зала и остановились в пяти шагах от стола Коконоя. Ренджи встал на полшага позади них, держа руки на виду, но оставаясь собранным, как сжатая пружина.
– Каен ликвидирован, – четко произнесла Шираюки, обращаясь к неподвижной спине Майки. – Мацумото Юсуке уничтожен. Остатки руководства «Красной луны» покинули префектуру. Угрозы срывов портовых поставок больше нет.
Коконой издал тихий, довольный смешок, захлопывая ноутбук:
– Более чем нет, милая. Счета «Красной луны» уже заморожены нашими людьми, а их склады синтетики в Иокогаме переходят под наше прямое управление. Мы не просто отбили нападение, мы поглотили их рынок целиком. Чистая прибыль по итогам квартала вырастет минимум на пятнадцать процентов.
– Кого волнуют твои вонючие бумажки, Коко! – взвизгнул Санзу, вскакивая на ноги и подходя к близнецам почти вплотную. Его перекошенное лицо оказалось напротив лица Шираюки. – Меня интересует другое. Вы убили своего монстра. Шесть лет вы дышали этой местью, спали с ней, жрали ее вместо риса! И что теперь?
Санзу оскалился, обнажая зубы, и ткнул пальцем в грудь Хацуюки:
– Что теперь, мстители? Внутри пусто, да? Ничего не осталось! Только сквозняк в ребрах! Без этой ненависти вы — просто две сломанные куклы, которые больше не знают, зачем им просыпаться по утрам! Я прав?!
Хацуюки даже не моргнул. Его глаза цвета зеленого опала встретили безумный взгляд Харучиё с такой абсолютной, ледяной непоколебимостью, что Санзу на долю секунды осекся.
– Ты судишь по себе, Санзу, – негромко, но отчетливо произнес Хацуюки. – Это ты пустой внутри. Тебя держит на плаву только чужая воля и таблетки в кармане. А у нас есть то, ради чего мы выжили.
– Харучиё, – тихий голос Майки разрезал напряжение в комнате, как скальпель.
Санзу мгновенно отшатнулся назад, опустив голову, словно преданный пес, услышавший рычание вожака:
– Да, Майки…
Манджиро медленно повернулся.
Его черные, абсолютно мертвые глаза уставились на близнецов. В этом взгляде не было злобы, не было торжества от победы или сочувствия к их ранам. Там была лишь бескрайняя, вечная тьма «темного импульса» — бездна, поглотившая легендарного Непобедимого Майки много лет назад.
Он сделал несколько неслышных шагов вперед, остановившись перед Шираюки.
Сано был ниже ее ростом, но аура подавляющей, удушающей силы, исходившая от него, заставляла воздух в помещении густеть. Майки поднял худую руку и кончиками бледных пальцев коснулся повязки на ее носу, затем перевел взгляд на крестообразный шрам на скуле.
– Ты убила его, – произнес Майки. В его интонациях не было вопроса.
– Да, – ответила Шираюки, глядя прямо в черные колодцы его зрачков.
– И что ты чувствуешь? – спросил он тихо. – Боль ушла? Тот, кого ты оплакивала… он вернулся?
Шираюки почувствовала, как за ее спиной едва заметно напрягся Ренджи. Все в этой комнате знали: Майки задавал этот вопрос не просто так. Он сам уничтожил сотни людей, пытаясь заполнить пустоту от потери брата, друзей, самого себя — и каждый раз тонул все глубже.
– Мертвые не возвращаются, Майки, – ровно ответила девушка. – Дайске лежит в земле. Но человек, который заставил его умирать в грязи, больше не оскверняет этот мир своим дыханием. Боль не ушла. Но теперь она принадлежит нам, а не ему.
Майки долго смотрел на нее. В глубине его пустых глаз на мгновение промелькнула едва уловимая тень — возможно, призрак старой зависти того, кто никогда не сможет обрести покой, к тем, кто сумел отстоять хотя бы частицу своей души.
Он опустил руку.
– «Красная луна» стерта, – произнес Сано, отступая на шаг назад. – Территории Иокогамы переходят под ваш контроль. Ран, Риндо — поможете им с логистикой, пока раны не заживут.
– Как скажешь, Майки, – отозвался Ран с ленивым полупоклоном.
– Свободны, – бросил глава «Бонтена», снова отворачиваясь к панорамному окну.
Близнецы коротко склонили головы и развернулись к выходу. Ренджи пошел следом, ни на секунду не расслабляя плечи, пока тяжелые створки лифта не отрезали их от холодного склепа на сорок втором этаже.
***
Когда лифт опустился на подземную парковку, серый свет рассвета уже пробивался сквозь вентиляционные решетки.
Возле бронированного черного седана Ренджи их ждала Кирако. Она сидела на капоте, переодевшись в свободные джинсы и объемный свитер, сжимая в руках два бумажных стаканчика с горячим кофе.
– Ну что? – спросила она, спрыгивая на асфальт при их появлении. – Наш великий лидер отпустил вас с миром или Санзу пытался откусить кому-нибудь ухо?
– Все живы, Кира, – устало выдохнул Хацуюки, падая на заднее сиденье машины и откидывая голову на кожаный подголовник. – Более чем.
Шираюки села рядом с братом. Ренджи открыл водительскую дверь, но прежде чем сесть за руль, посмотрел на девушку через зеркало заднего вида:
– Куда теперь, Шира? В убежище? Вам обоим нужно лечь под капельницы.
Шираюки покачала головой. Ее опаловые глаза смотрели сквозь лобовое стекло на выезд с парковки, где начинался новый, непривычно тихий день.
– Нет, – тихо произнесла она. – Не в убежище. В Сайтаму.
Ренджи замер на секунду. В его глазах мелькнуло понимание, смешанное с тихим уважением. Он не стал спорить, не стал напоминать о швах или кровопотере. Просто молча повернул ключ зажигания. Двигатель отозвался низким, бархатистым урчанием.
– Я с вами, – сказала Кирако, открывая переднюю пассажирскую дверь и запрыгивая в салон. – И не вздумайте спорить. Кто-то должен следить, чтобы эта безумная парочка не истекла кровью прямо на могиле.
Машина плавно тронулась с места, выезжая из полумрака подземного гаража на просыпающиеся улицы Токио.
***
Дорога до префектуры Сайтама заняла почти два часа.
Городской пейпад из небоскребов и рекламных щитов постепенно сменился малоэтажными пригородами, влажными от ночного ливня сосновыми перелесками и узкими асфальтовыми дорогами, вьющимися между холмов.
Дождь окончательно прекратился. Сквозь тяжелые, свинцовые тучи начали пробиваться первые робкие лучи утреннего солнца — бледные, холодные, но несущие с собой ощущение чистоты, словно мир вокруг умылся после затяжного кошмара.
Кладбище находилось на пологом склоне старого холма, вдали от шумных автострад. Это было тихое, забытое богом место, где покоились те, у кого не было богатых родственников или громких фамилий: простые работяги, бродяги, жертвы уличных разборок девяностых годов. Могильные плиты поросли серым мхом, а между рядами стелился густой, влажный утренний туман.
Седан остановился у кованых ржавых ворот.
– Мы подождем здесь, – негромко произнес Ренджи, глуша мотор. Он переглянулся с Кирако, и та понимающе кивнула, оставаясь на сиденье.
– Спасибо, Ренджи, – тихо отозвалась Шираюки.
Они с Хацуюки вышли из машины.
Утренний воздух был кристально чистым и пронзительно свежим. Он обжигал легкие, вымывая из них запах пороха, сырости и застарелой крови.
Близнецы шли по узкой гравийной дорожке плечом к плечу. Их шаги отдавались тихим хрустом мелких камней. Белые волосы Шираюки, разметавшиеся по плечам, слабо колыхались на легком ветру, переливаясь на солнце ало-бирюзовыми прядями. Хацуюки шел, засунув руки в карманы куртки, слегка прихрамывая на ушибленную ногу, но его взгляд был ясным и спокойным.
Они остановились у самого края холма, под раскидистой ветвью старой плакучей ивы.
Здесь стоял простой гранитный камень. Без вычурных иероглифов, без дорогих оград.
Только имя: *Акайо Дайске.* И годы жизни: *1987 – 2012.*
Шесть лет назад они хоронили его здесь почти тайком, собирая последние гроши, вздрагивая от каждого шороха и боясь, что люди Каена придут осквернить даже эту безымянную насыпь. Тогда здесь была лишь сырая, разрытая глина и двое перепуганных двадцатилетних волчат, захлебывающихся от слез и бессилия.
Теперь перед камнем стояли палачи высшего эшелона опаснейшего синдиката Японии.
Шираюки медленно опустилась на колени перед могильной плитой, не заботясь о том, что влажная трава пачкает темную ткань брюк. Хацуюки опустился рядом с ней.
Несколько минут они молчали.
Ветер тихо шелестел ивовыми листьями над их головами. Где-то вдали, на ветке сосны, пропела утренняя птица. В этом шелесте не было угрозы, не было погони. Только великий, всепрощающий покой природы, которой было совершенно все равно на человеческие трагедии.
Шираюки потянулась во внутренний карман куртки и достала старый снимок Polaroid.
Края фотографии были помяты и слегка намокли от ночного дождя, но парень на ней все так же весело и открыто улыбался в объектив, обнимая за плечи двоих серьезных, неулыбчивых детей.
– Мы пришли, Дайске, – негромко произнесла Шираюки. Ее голос звучал мягко, так, как никогда не звучал в коридорах «Бонтена» или на допросах врагов. – Мы пришли сказать, что все закончилось.
Хацуюки протянул руку и осторожно провел пальцами по шершавой поверхности гранита, счищая налипший желтый лист.
– Каен больше никому не причинит вреда, – глухо сказал он. – Я знаю… ты бы не одобрил. Ты всегда говорил, что месть сжигает человека дотла, что нужно уметь убегать и строить жизнь заново. Ты хотел для нас другого. Ты хотел, чтобы мы учились, чтобы мы жили обычной жизнью…
Хацуюки горько усмехнулся, глядя на свои сбитые костяшки:
– Прости нас, Дайске. Обычных людей из нас не вышло. Этот город сожрал бы нас в первый же год без тебя. Нам пришлось стать монстрами, чтобы выжить. Пришлось надеть форму «Бонтена» и взять в руки оружие. Но сегодня… сегодня мы вернули твой долг.
Шираюки бережно положила фотографию к основанию памятника, прижав ее гладким белым голышом, чтобы не унесло ветром. Затем она достала из кармана серебряную гильзу от патрона крупного калибра — того самого, который поставил точку в жизни Каена — и положила ее рядом.
Странное, жуткое соседство: счастливое детское фото и символ абсолютной смерти. Но именно из этого сплава состояла вся их жизнь.
– Ты учил нас быть семьей, Дайске, – произнесла Шираюки, глядя на гравировку имени. – Ты говорил, что семья — это не кровь. Семья — это те, кто закрывают тебя собой, когда летит пуля. Ты закрыл нас. И мы выжили только благодаря твоей жертве.
Она подняла глаза к небу, где сквозь серую дымку тумана проглядывала чистая лазурь.
– Мы не забудем тебя. Никогда. Но мы больше не станем оглядываться назад. Твоя смерть больше не будет нашей тюрьмой. Она станет нашим щитом. Спи спокойно.
Хацуюки опустил голову, закрыв глаза. Его дыхание выровнялось. Тяжелый, свинцовый груз, давивший ему на грудь долгие шесть лет, наконец растаял, превратившись в легкую, светлую грусть. Они не могли вернуть прошлое, но они смогли защитить память о нем.
Сзади послышался негромкий хруст гравия.
Шираюки и Хацуюки не вздрогнули и не потянулись к оружию. Они знали эти шаги.
Ренджи подошел неслышно, остановившись в паре шагов за их спинами. Он снял свою тактическую кепку, держа ее в руках. Красно-каштановые волосы снайпера слегка растрепались на ветру. Его зелено-серые глаза с глубоким, искренним уважением смотрели на скромный гранитный камень.
Накагами не знал Дайске. Но он знал тех, кого Дайске воспитал. И этого было достаточно.
– Красивое место, – тихо произнес Ренджи, глядя на долину, открывавшуюся с холма. – Отсюда видно море вдалеке, если туман спадет.
– Он любил море, – едва заметно улыбнулась Шираюки, не оборачиваясь. – Мечтал купить там дом.
– Значит, он смотрит на него каждый день, – ответил Накагами.
Он подошел ближе и положил руки на плечи близнецов — тяжелые, надежные, теплые ладони. Жест был простым, лишенным пафоса, но в нем было больше смысла, чем в любых клятвах.
– Пора возвращаться, – негромко сказал Ренджи. – Кирако там уже извелась вся. Грозится связать меня жгутами, если мы опоздаем на ее перевязки.
Хацуюки поднялся с травы, протянул руку сестре и помог ей встать. Они оба посмотрели на Ренджи.
Что такое семья?
Шесть лет назад близнецы думали, что семья умерла вместе с Дайске на холодном бетоне переулка Синдзюку. Они думали, что в мире остались только они двое против ядовитой тьмы криминального Токио.
Но сейчас, глядя на стоящего рядом Накагами Ренджи — человека, который прикрывал их спины в каждой бойне, который без колебаний пошел против приказа ради их вендетты, который стоял здесь, на этом заброшенном кладбище, готовый принять любую пулю за них, — Шираюки поняла.
Семья не умирает. Она просто меняет форму.
Дайске посеял в них это семя, и оно проросло сквозь кровь, порох и грязь «Бонтена».
– Пойдем, – сказала Шираюки, впервые за многие годы почувствовав, как с ее лица исчезает застывшая маска холода, уступая место спокойной, уверенной силе. – Нас ждут.
Они развернулись и пошли к машине.
Трое бойцов, чьи имена шепотом произносили на улицах мегаполиса: Ледяной цветок, Жнец и Стрелок. Впереди их ждала жестокая, беспощадная реальность синдиката Сано Манджиро, новые войны за передел территорий, кровь и неизбежная тьма криминального мира.
Но теперь внутри них больше не было пустоты.
Они шли по залитой солнцем дорожке плечом к плечу, и тени, падавшие на гравий за их спинами, больше не были похожи на призраков прошлого. Они были живыми. И пока они держались друг за друга, ни один демон Токио не мог заставить их сломаться.