← Назад к обзору

милый мой

Горькое послевкусие правды

Пробуждение было похоже на падение с Квинджета без парашюта. Сначала — глухой удар в виски, затем — затяжное чувство тошноты, и, наконец, осознание того, что земля под ногами предательски шаткая. Асгардский эль Тони Старка определенно не был предназначен для человеческого организма, даже если этот организм был усилен сывороткой суперсолдата.

Я лежал на кровати, уставившись в потолок своей спальни, и по крупицам восстанавливал события прошлой ночи. Память возвращалась вспышками, яркими и болезненными, как разряды тока. Мои слова. Моя злость. Мое признание. И поцелуй.

Господи, я действительно сказал ей всё это.

Я резко сел, проигнорировав протестующий гул в голове. Пульс участился. В груди ворочалось тяжелое, липкое чувство стыда, перемешанное с каким-то отчаянным торжеством. Я выговорил это. Я назвал её манипуляторшей, я обвинил её в том, что она бесит меня каждой своей маской, и тут же признался в любви. Типичный Роджерс — даже облажаться умудрился с максимальным пафосом.

Нужно было найти её. Немедленно. Пока мой мозг не придумал тысячу оправданий, пока я не убедил себя, что всё это был просто пьяный бред.

Я наскоро плеснул в лицо ледяной водой, едва не разбив зеркало от собственной неуклюжести, и вылетел из комнаты. Коридоры Башни казались бесконечными. Каждая секунда промедления ощущалась как предательство. Я почти бежал к её жилому блоку, не заботясь о том, как выгляжу со стороны — растрепанный, в помятой футболке и с глазами, в которых, должно быть, читалось легкое безумие.

Я замер перед её дверью, занося руку для стука, но заминка длилась всего мгновение. Я не собирался давать ей шанс скрыться за очередной миссией или дежурным «всё в порядке».

Дверь открылась еще до того, как мои пальцы коснулись металла.

Наташа стояла на пороге, прислонившись к косяку. На ней был простой черный халат, волосы влажные после душа, а в руке — чашка с чем-то дымящимся. Она выглядела пугающе спокойной. Никакого удивления, никакой неловкости. Она просто смотрела на меня, чуть склонив голову набок.

– Ты опоздал на пять минут, Стив, – негромко произнесла она. – Я думала, метаболизм справится быстрее.

– Ты не спишь? – глупо спросил я, чувствуя, как остатки хмеля окончательно выветриваются, оставляя после себя лишь звенящую пустоту.

– После такого шоу? – Она отступила вглубь комнаты, жестом приглашая меня войти. – Заходи. Ты выглядишь так, будто тебя переехал поезд.

Я вошел, и дверь за моей спиной закрылась с тихим щелчком, отрезая нас от остального мира. В комнате пахло кофе и тем самым сандалом. Наташа прошла к небольшому столику и поставила чашку.

– Нат, послушай... – начал я, делая шаг к ней. – Насчет вчерашнего. Я был...

– Пьян? – Она обернулась, и в её глазах блеснула искра, которую я не мог разгадать. – О, я заметила. Ты был очень вдохновлен. Столько эпитетов в мой адрес я не слышала со времен допросов в КГБ.

– Я не собираюсь забирать свои слова назад, – перебил я её, чувствуя, как внутри снова закипает то самое упрямство. – Даже если это звучало грубо. Я действительно ненавижу то, как ты собой распоряжаешься. Как ты лжешь мне в лицо, считая, что я слишком хрупок для твоей «правды».

Наташа медленно поставила чашку и подошла ко мне вплотную. Между нами снова было то опасное расстояние, которое вчера привело к катастрофе — или к спасению.

– Значит, ты всё еще считаешь меня лживой манипуляторшей, которая портит тебе жизнь? – Она сузила глаза.

– Да, – твердо ответил я, глядя ей прямо в зрачки. – И я всё еще не могу дышать, когда тебя нет рядом. Это проклятие, Наташа. Ты — самое светлое, что есть в моей жизни, и одновременно с этим ты — самый большой хаос, который я когда-либо встречал. Ты не даешь мне быть тем, кем я должен быть. Ты заставляешь меня хотеть вещей, о которых я не имел права даже мечтать.

– О каких вещах ты говоришь, Роджерс? О тех, где я сижу дома и пеку пироги, пока ты спасаешь мир? – В её голосе прорезался холод.

– Не смей, – я подался вперед, почти рыча. – Ты прекрасно знаешь, что я не это имел в виду. Я хочу тебя настоящую. Не Чёрную Вдову, не агента Романофф, а ту женщину, которая вчера ответила на мой поцелуй так, будто это был её последний вдох.

– Может, я просто профессионально подыграла пьяному другу? – бросила она, и это была явная ложь, брошенная мне в лицо как вызов.

– Ложь! – взорвался я. – Опять ты это делаешь! Ты выстраиваешь эти чертовы стены, как только становится слишком жарко. Ты боишься, Наташа. Боишься, что кто-то увидит, какая ты на самом деле под своим латексом и ядами. Ты просто трусиха, когда дело касается чего-то реального.

В следующую секунду мир взорвался. Наташа резко вскинула руку и нанесла короткий, хлесткий удар ладонью по моей щеке. Звук пощечины эхом отозвался в тишине комнаты. Мою голову дернуло в сторону, кожа мгновенно загорелась огнем.

Я замер, чувствуя, как в жилах закипает уже не алкоголь, а чистый, концентрированный адреналин. Медленно я повернул голову обратно. Она стояла передо мной, тяжело дыша, её пальцы были сжаты в кулаки, а в зеленых глазах плескалась такая ярость и боль, что у меня перехватило дыхание.

– Никогда, – прошипела она, – никогда больше не называй меня трусихой. Ты понятия не имеешь, чего мне стоит каждый день просто смотреть на тебя и знать, что я никогда не буду достаточно чистой для твоего идеального мира.

Это был предел. Все слова закончились.

Я шагнул вперед, сокращая последние сантиметры, и обхватил её лицо руками, почти грубо заставляя смотреть на себя.

– К черту мой идеальный мир, – выдохнул я ей в губы.

Я поцеловал её. На этот раз в моем жесте не было пьяной неуверенности. Это был захват, утверждение, требование. Я впился в её губы с такой страстью, что почувствовал металлический привкус крови — кажется, я прикусил её губу, или она мою, теперь это не имело значения.

Наташа издала горловой звук, похожий на стон ярости, и обвила руками мою шею, притягивая еще ближе. Мы столкнулись, как две стихии, сметая всё на своем пути. Мои руки скользнули вниз, сминая шелк её халата, чувствуя под пальцами жар её кожи. Я прижал её к стене, и звук удара об металл только подстегнул нас обоих.

Я оторвался от её губ лишь на мгновение, чтобы покрыть поцелуями её челюсть, шею, ту самую пульсирующую жилку, которая сводила меня с ума. Мои губы обжигали её кожу, и я чувствовал, как она вздрагивает под моими прикосновениями.

– Стив... – её голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. – Ты... ты несносен.

– Ты сама это начала, – пробормотал я, спускаясь ниже, к ложбинке между ключицами. – Ты бесишь меня, Романофф. Каждым своим вдохом.

Я снова нашел её губы, на этот раз поцелуй был более глубоким, тягучим, лишающим воли. Мои пальцы запутались в её влажных волосах, удерживая её, не давая ни единого шанса на отступление. Я хотел доказать ей, что нет никаких масок, нет никаких стен — есть только мы, здесь и сейчас, в этом хаосе, который мы сами создали.

Наташа ответила с пугающей самоотдачей. Её ладони скользнули под мою футболку, обжигая спину холодными пальцами, и я почувствовал, как по позвоночнику пробежал электрический ток. Она больше не была шпионкой на задании. Она была женщиной, которая сражалась за свое право чувствовать, и я был готов отдать ей всё, что у меня было.

Мы повалились на её кровать, не разрывая контакта, сплетаясь конечностями так плотно, будто пытались стать одним целым. В этом движении было столько же борьбы, сколько и нежности.

Я приподнялся на локтях, нависая над ней, и посмотрел ей в глаза. Сейчас в них не было масок. Только неприкрытое желание и та самая уязвимость, которую она так тщательно прятала.

– Я не отпущу тебя, – сказал я, и мой голос звучал непривычно низко. – Даже не надейся, что завтра мы снова станем просто коллегами.

Наташа потянулась вверх и мягко коснулась пальцами моей щеки — там, где еще алел след от её удара. Её взгляд смягчился, и на губах появилась слабая, почти виноватая улыбка.

– Роджерс, – прошептала она, притягивая меня к себе за ворот футболки. – Ты действительно очень плохой шпион. Ты только что выдал свою самую слабую позицию.

– У меня нет позиций, Наташа, – я снова склонился к её уху, обжигая его дыханием. – У меня есть только ты. И если это сделает меня уязвимым, пускай.

Она не ответила словами. Она просто притянула меня к себе для нового поцелуя, и в этом жесте было больше правды, чем во всех отчетах Щ.И.Т.а вместе взятых. Мы оба знали, что впереди — сложности, споры и, возможно, новые пощечины. Но сейчас, в этой комнате, залитой утренним солнцем, существовал только этот безумный, неправильный и единственный возможный фундамент, о котором мы говорили вчера.

И, видит Бог, я не променял бы этот хаос ни на какой идеальный мир.