Ммм
Пепел и горечь забытых клятв
Солнце над Илингом казалось тусклым, словно затянутым погребальной пеленой. Воздух, пропитанный запахом гари и гниющих листьев, тяжело оседал в легких, мешая дышать. Лань Ванцзи шел по улице, и каждый его шаг был исполнен безупречного достоинства, хотя внутри него бушевал шторм, который он не решился бы доверить даже брату.
Три месяца. Три месяца тишины, отчаяния и бесконечных поисков. После того как Пристань Лотоса пала, а Вэй Ин исчез, мир для Ханьгуан-цзюня лишился красок. Он искал его повсюду, перебирая слухи, словно четки, надеясь найти хотя бы след, хотя бы тень той улыбки, что когда-то раздражала и восхищала его одновременно.
И вот теперь, стоя на пороге чайной лавки, он почувствовал это.
Запах.
Это был не тот чистый, дразнящий аромат лотосов под летним дождем, который всегда исходил от Вэй Усяня. Теперь воздух вокруг был отравлен. Резкий, удушливый шлейф чужих, агрессивных альф — десятков разных запахов, смешавшихся в грязный коктейль власти и насилия. Но под этим слоем, едва уловимо, билась тонкая, болезненно-сладкая нота.
Запах омеги, чье тело начало меняться, чтобы защитить зародившуюся внутри жизнь.
Лань Ванцзи замер. Его пальцы так сильно сжали рукоять Бичэня, что костяшки побелели. Взгляд его упал на фигуру, сидевшую у окна.
Вэй Усянь.
Но это был не тот юноша, которого он помнил. На нем были черные одежды, тяжелые и мрачные, лишенные знаков отличия ордена Цзян. Лицо осунулось, кожа приобрела нездоровую бледность, а в глазах, когда он поднял их на вошедшего, не было и искры прежнего задора. Только холодная, бездонная тьма.
– О, Лань Чжань, – голос Вэй Усяня прозвучал хрипло, с какой-то изломанной усмешкой. – Какая встреча. Ты все так же сияешь чистотой, даже в таком захолустье.
Лань Ванцзи не ответил сразу. Его обоняние, обостренное до предела природой альфы, кричало об опасности и отвращении. Он чувствовал на Вэй Ине клеймо чужого обладания — настолько плотное, что казалось, будто тот искупался в крови и семени своих врагов.
– Вэй Ин, – наконец произнес он, и его голос дрогнул от едва сдерживаемого гнева. – Где ты был?
Вэй Усянь небрежно крутанул между пальцами черную флейту — предмет, от которого исходила такая мощная темная энергия, что струны гуциня за спиной Лань Ванцзи жалобно звякнули.
– Гулял, – коротко бросил он. – Наслаждался видами горы Луаньцзан. Говорят, там сейчас особенно «живописно».
Лань Ванцзи сделал шаг вперед. Гнев, смешанный с горечью разочарования, застилал ему разум. Он всегда подозревал, что Вэй Ин скрывает свою истинную природу, маскируясь под бету, чтобы практиковать заклинательство наравне с другими. Но увидеть его сейчас... в таком состоянии...
– Ты... – Лань Ванцзи запнулся, слова давались с трудом. – От тебя пахнет ими. Всеми ими. Вэнями.
Вэй Усянь замер. Его пальцы на флейте задрожали, но он тут же взял себя в руки, и на его губах заиграла злая, вызывающая улыбка.
– Какое острое обоняние у Ханьгуан-цзюня, – протянул он, откидываясь на спинку стула. – И что с того? Тебе не нравится мой новый парфюм? Извини, в Цишани не было выбора.
Лань Ванцзи почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Он видел перед собой не жертву, а человека, который, как ему казалось, добровольно опустился на самое дно. Запах беременности — этот специфический, нежный аромат, который должен был принадлежать только одному альфе, законному супругу — теперь казался ему высшим проявлением предательства.
– Ты продался им? – шепотом спросил Лань Ванцзи, и в этом шепоте было больше боли, чем в крике. – Ради этой темной силы? Ради того, чтобы выжить, ты позволил им... всем им?..
Вэй Усянь резко встал. Стул с грохотом отлетел назад. Его лицо исказилось от ярости, а в глазах на мгновение вспыхнул алый огонь.
– А если и так? – выплюнул он. – Какое тебе дело, Лань Ванцзи? Ты всегда читал мне нотации о морали и правилах. Что, теперь я стал слишком грязным для твоего взора? Слишком падшим?
– Это недопустимо, – Лань Ванцзи шагнул к нему, его аура альфы непроизвольно вспыхнула, пытаясь подавить, подчинить, наказать. – Ты носишь ребенка, Вэй Ин. Ребенка тех, кто уничтожил твой дом. Как ты можешь стоять здесь и улыбаться? Ты стал...
Он не договорил слово «шлюха», но оно повисло в воздухе, тяжелое и осязаемое.
Вэй Усянь рассмеялся. Это был страшный, надрывный смех, от которого по спине пробегал холодок. Он подошел вплотную к Лань Ванцзи, так близко, что их ауры столкнулись.
– Кем я стал? – прошептал он прямо в губы Лань Чжаню. – Омегой, которая знает свое место? Или монстром, которого вы все так боитесь? Знаешь, Лань Чжань, на дне бездонной ямы нет правил. Там есть только голод и желание вырвать глотку каждому, кто причинил тебе боль.
Лань Ванцзи схватил его за запястье. Под пальцами он почувствовал не пульс заклинателя, а пустоту. Золотого ядра больше не было.
– Где твое ядро? – спросил он, холодея.
Вэй Усянь вырвал руку.
– Потерял по дороге, – огрызнулся он. – Вместе с честью, достоинством и верой в благородных мужей из именитых орденов. Оставь меня, Ханьгуан-цзюнь. Твоя чистота может пострадать от соседства со мной.
– Вэй Ин, вернись со мной в Гусу, – Лань Ванцзи предпринял последнюю попытку, хотя в его душе бушевало презрение к тому, что он считал распутством омеги. – Клан Лань поможет...
– Поможет в чем? – Вэй Усянь вскинул бровь. – Запереть меня в пещере, пока я не рожу это... отродье? Или очистить мою душу наказаниями? Мне не нужна твоя жалость, Лань Чжань. И твое осуждение мне тоже не нужно.
Он развернулся и направился к выходу, полы его черных одежд развевались, словно крылья ворона. У самого порога он остановился, не оборачиваясь.
– Ты чувствуешь запах альф, Лань Чжань, но ты никогда не поймешь, каково это — когда тебя лишают выбора. Впрочем, тебе проще считать меня падшей женщиной. Так ведь легче жить в твоем правильном мире, верно?
Он вышел, оставив Лань Ванцзи стоять посреди пустой лавки.
Ханьгуан-цзюнь остался один. Его кулаки были сжаты так сильно, что ногти вонзились в ладони до крови. Он чувствовал тошноту. Не от запаха, нет. От осознания того, что тот Вэй Ин, которого он любил — тайно, вопреки всем правилам — мертв. А тот, кто занял его место, носил в себе плод насилия и тьмы, и смотрел на мир с такой ненавистью, что она могла сжечь небеса.
«Шлюха», – это слово эхом отозвалось в его мыслях, и Лань Ванцзи зажмурился, пытаясь изгнать его. Но запах... этот смешанный запах десятков мужчин на теле омеги не давал ему покоя. Он не видел изорванных одежд на черной горе, не видел слез, которые Вэй Усянь выплакал, пока его ломали, не видел момента, когда тот упал в бездну, моля о смерти.
Он видел только результат. И его сердце, запертое в клетке принципов, предпочло облечь боль в форму презрения.
Снаружи послышались крики и шум — Вэй Усянь шел по городу, и тьма следовала за ним по пятам. Лань Ванцзи медленно поднял Бичэнь. Он должен был остановить его. Должен был спасти его... или покарать.
Но когда он вышел на улицу, Вэй Усяня уже не было. Остался лишь едва заметный аромат лотоса, тонущий в тяжелом запахе гари и чужой, торжествующей силы.
Лань Ванцзи посмотрел на свои руки. Они дрожали. Впервые в жизни он не знал, что правильно, а что — нет. Он ненавидел Вэй Ина за то, что тот стал таким. И ненавидел себя за то, что даже сейчас, чувствуя этот грязный запах, он все еще хотел прижать этого омегу к себе и никогда не отпускать.
– Вэй Ин... – прошептал он в пустоту.
Но ответом ему был лишь холодный ветер, принесший с собой эхо далекого, безумного смеха флейты. Путь тьмы начался, и на этом пути не было места для света Гусу Лань.
Лань Ванцзи развернулся и пошел в противоположную сторону. Его шаги были тяжелыми, а лицо — неподвижной маской из нефрита. Он решил, что Вэй Усянь выбрал свой путь сам. Он решил, что это предательство идеалов.
И это была самая большая ошибка в его жизни, за которую ему придется платить тринадцатью годами тишины и шрамами на спине. Но сейчас, в пыльном Илинге, он видел лишь омегу, который «опустился», и не заметил героя, который пожертвовал всем, даже своим телом, чтобы выжить и отомстить.
Запах чужих альф преследовал его до самых ворот Облачных Глубин, напоминая о том, что чистота — это лишь иллюзия, которую так легко разрушить. И что иногда самое страшное преступление совершает не тот, кто согрешил, а тот, кто не захотел понять причины этого греха.