Ммм
Стигматы проклятой крови
Дождь в Илине никогда не приносил очищения. Он лишь превращал пыль в липкую грязь, которая цеплялась к подолам одежд, словно пальцы утопленников. Вэй Усянь шел вперед, не разбирая дороги, пока огни города не превратились в тусклые, размытые пятна за спиной. Каждый шаг отдавался тупой болью в пояснице, а тяжесть внизу живота, казалось, тянула его прямо в преисподнюю, из которой он так недавно выбрался.
Слова Лань Ванцзи все еще звенели в ушах, ядовитее любого проклятия. *«Подстилка для Вэней»*. *«Как ты мог пасть так низко?»*
Вэй Усянь горько усмехнулся, чувствуя, как по щекам течет холодная влага — то ли дождь, то ли запоздалые слезы, которые он запретил себе проливать еще в Бездонной Яме. Лань Чжань, безупречный Ханьгуан-цзюнь, чьи одежды всегда белее снега на вершинах Облачных Глубин. Откуда ему знать, каково это — когда тебя лишают не только дома и семьи, но и самого права распоряжаться собственным телом? Откуда ему знать запах раскаленного железа, прижигающего кожу, и хриплый смех десятка мужчин, для которых ты — не человек, а лишь трофей, омега, которую нужно сломать, чтобы потешить свое эго?
Он остановился у подножия Луаньцзан, там, где живые обычно поворачивали назад. Тьма горы приветствовала его, как старого знакомого. Мертвая энергия заструилась навстречу, ласкаясь к нему, словно преданный пес. Вэй Усянь тяжело опустился на поваленный ствол дерева, тяжело дыша.
Рука непроизвольно легла на живот. Плод внутри замер, словно испугавшись ярости матери.
– Не бойся, – прошептал Вэй Усянь, и его голос сорвался. – Они не тронут тебя. Никто из них. Ни Вэни, ни праведные заклинатели с их правилами и чистотой.
Он закрыл глаза, и перед мысленным взором снова вспыхнуло лицо Лань Ванцзи — искаженное брезгливостью и гневом. Это было больнее, чем пытки в Цишане. Вэй Ин всегда знал, что он — хаос, а Лань Чжань — порядок. Но он никогда не думал, что Лань Чжань посмотрит на него как на нечто оскверненное, недостойное даже жалости.
«Ты омега».
Да, он был омегой. Скрывать это в Юньмэне было легко — дядя Цзян помогал с подавителями, а природная живость и озорство Вэй Ина заставляли всех думать, что его запах — лишь отголосок юньмэнских специй и озерной воды. Он хотел быть заклинателем. Он хотел стоять плечом к плечу с Цзян Чэном. И он стал им. Пока мир не рухнул.
Теперь же его природа кричала о себе каждым вздохом. Подавителей больше не было, а беременность вывернула его сущность наизнанку, обнажая перед всем миром его уязвимость. И то, что Лань Ванцзи учуял запах «множества альф», было закономерно. Вэй Усянь сам чувствовал этот смрад, въевшийся в его поры, перекрывающий его собственный аромат увядающего лотоса. Это было клеймо, которое не смыть ни водой, ни кровью.
– Господин Вэй? – из тени деревьев показалась хрупкая фигура. Вэнь Цин, бледная и изможденная, поспешила к нему, кутаясь в промокший плащ. – Ты почему здесь? Ты же должен был вернуться еще час назад. В твоем состоянии...
– Мое состояние, – Вэй Усянь поднял на нее пустой взгляд и рассмеялся коротким, лающим смехом. – Мое состояние сегодня оценил сам Ханьгуан-цзюнь. Знаешь, Цин-цзе, он считает, что я спутался с Вэнь Чао по доброй воле. Что я променял меч на... на это.
Вэнь Цин замерла, ее лицо окаменело. Она знала правду. Она была той, кто выхаживал его после того, как его, окровавленного и растерзанного, выбросили из темниц, чтобы отправить на Луаньцзан. Она знала, сколько раз он пытался вызвать у себя выкидыш в первые недели, и как она сама останавливала его, напоминая, что его тело слишком слабо, чтобы выдержать еще и это.
– Он не знает, Вэй Усянь, – тихо сказала она, подходя ближе и кладя руку ему на плечо. – Никто из них не знает. Для них мир черно-белый.
– Для Лань Чжаня он всегда был таким, – Вэй Усянь поднялся, опираясь на Чэньцин. – Но мне плевать. Пусть думает что хочет. Аннигиляция Солнца только началась. У меня есть дела поважнее, чем оправдываться перед вторым молодым господином Лань.
– Тебе нужен отдых, – Вэнь Цин нахмурилась, профессиональным жестом проверяя его пульс. – Темная энергия истощает тебя. Ребенок забирает последние силы, которые не ушли на поддержание жизни в этом проклятом месте. Если ты продолжишь использовать флейту в таких объемах...
– То что? – он резко вырвал руку. – Умру? Я уже мертв, Вэнь Цин. Тот Вэй Ин, которого они знали, сгнил в Бездонной Яме. Остался только старейшина Илин. И старейшине Илин нужно, чтобы Вэнь Жохань сгорел в том аду, который он создал.
Он пошел вверх по тропе, вглубь горы, где среди мертвых скал ютились остатки клана Вэнь — те, кто не желал войны, старики и дети, которых он взял под свою защиту. Его новая «семья». Его единственная стая.
***
Лань Ванцзи не мог сдвинуться с места еще долго после того, как черные одежды Вэй Усяня растворились в сумерках. Дождь хлестал его по лицу, сбивая идеальную прическу, пропитывая насквозь дорогую ткань, но он не чувствовал холода. Внутри него бушевал пожар.
Каждое слово Вэй Ина было как удар хлыстом. *«У меня больше нет золотого ядра»*.
Это было невозможно. Золотое ядро — это суть заклинателя, его душа и сила. Потерять его означало стать калекой, живым мертвецом в мире совершенствующихся. Неужели Вэни... неужели они сделали это с ним?
Ванцзи закрыл глаза, и перед ним возник образ Вэй Ина — гордого, смеющегося, летящего на мече над просторами Пристани Лотоса. И этот образ столкнулся с тем, что он увидел сегодня: изможденный омега с тяжелым животом, от которого за версту разило чужими, грубыми альфами.
Гнев снова вспыхнул в груди Ханьгуан-цзюня, но теперь это был гнев не на Вэй Ина, а на самого себя. И на тех, кто сотворил это с ним.
«Я назвал его шлюхой».
Эта мысль была подобна ледяной игле, вонзившейся в сердце. Он видел метки. Он чувствовал запах насилия, который ошибочно принял за запах распутства. Его воспитание, его строгие правила о чистоте и морали сыграли с ним злую шутку. Он увидел следствие, но отказался видеть причину, потому что правда была слишком страшной, слишком грязной для его идеального мира.
– Лань Чжань? – голос брата раздался совсем рядом. Лань Сичэнь подошел к нему, держа над головой зонт. – Почему ты стоишь здесь под дождем? Ты нашел его?
Ванцзи медленно обернулся. Его лицо было бледнее обычного, а в глазах застыла такая мука, что Сичэнь невольно вздрогнул.
– Брат, – голос Ванцзи был едва слышен из-за шума дождя. – Я совершил ошибку.
– О чем ты? Ты видел Вэй Усяня?
– Да. Он... он жив. Но он больше не тот, кем был.
Ванцзи замолчал, не в силах произнести вслух то, что узнал. Как сказать брату, что их блистательный друг — омега? Что он носит ребенка от врагов, которые пытали его? Что он лишился ядра и теперь идет по пути, который ведет к безумию?
– Он на темном пути, – наконец выдавил Ванцзи. – Он использует флейту. И он... болен.
Сичэнь вздохнул, его лицо омрачилось состраданием.
– Война меняет людей, Ванцзи. Господин Вэй всегда был склонен к риску. Но если он помогает нам бороться с Вэнями...
– Брат, ты не понимаешь! – Ванцзи почти сорвался на крик, что было совершенно немыслимо для него. – Он не просто изменился. Его сломали. А я... я добавил ему боли.
Он вспомнил, как Вэй Ин инстинктивно прикрыл живот. Этот жест был не жестом гордости, а жестом защиты. Защиты того единственного, что у него осталось, даже если это было порождение кошмара.
– Я должен вернуть его, – твердо сказал Ванцзи. – Я должен забрать его в Гусу.
– Ты же знаешь, что это невозможно сейчас, – мягко возразил Сичэнь. – Главы орденов требуют его помощи в битвах, но они же боятся его. Если ты попытаешься увести его силой, это вызовет конфликт. К тому же... захочет ли он сам?
Ванцзи вспомнил слова Вэй Ина: *«Твой праведный аромат сандала слишком сильно диссонирует с моей гнилью. Мне от него тошно»*.
Он не просто не хотел идти. Он ненавидел саму мысль о том, чтобы быть рядом с Лань Ванцзи. Потому что Лань Ванцзи был воплощением всего того, что Вэй Ин потерял, и всего того, что теперь осуждало его.
***
Прошло несколько недель. Война гремела по всем фронтам, и имя Старейшины Илин стало внушать ужас. Там, где появлялся человек в черном с флейтой в руках, мертвецы восставали из земли, разрывая ряды адептов Цишань Вэнь.
Лань Ванцзи видел его в сражениях. Вэй Усянь всегда держался поодаль, на возвышенностях, окутанный черным дымом. Его движения стали тяжелее, он больше не прыгал по крышам с легкостью кошки. Его живот рос, и теперь даже широкие халаты не могли полностью скрыть его состояние.
Среди заклинателей поползли шепотки.
– Вы видели? Старейшина Илин... он же омега! – шептались адепты за спиной Ханьгуан-цзюня.
– Позор какой. Говорят, он забеременел в плену у Вэней. Видно, приглянулся кому-то из надзирателей.
– А может, он сам предложил себя, чтобы выжить? Посмотрите, какую силу он получил взамен на свою честь!
Ванцзи сжимал пальцы на рукояти Бичэня так, что кожа трескалась. Он хотел заткнуть им глотки, вырвать языки каждому, кто смел очернять Вэй Ина. Но он молчал. Потому что сам был первым, кто подумал так же.
Однажды, после тяжелой битвы у крепости Буцзинхе, Ванцзи нашел его в лесу. Вэй Усянь сидел на камне у ручья, пытаясь отмыть кровь с рук. Его флейта лежала рядом на траве. Он выглядел смертельно усталым. Лицо было серым, под глазами залегли глубокие тени.
Ванцзи подошел тихо, но Вэй Ин все равно вздрогнул, хватаясь за Чэньцин. Увидев, кто перед ним, он расслабился, но в глазах мелькнула привычная настороженность.
– Опять ты, Ханьгуан-цзюнь, – он попытался улыбнуться, но губы лишь болезненно дернулись. – Пришел читать нотации о вреде темного пути? Или хочешь проверить, не слишком ли сильно я «пал» с нашей последней встречи?
Ванцзи не ответил. Он подошел ближе и, прежде чем Вэй Ин успел отстраниться, опустился перед ним на одно колено.
– Вэй Ин, – сказал он тихим, надломленным голосом. – Прости меня.
Вэй Усянь замер. Его рука, сжимавшая флейту, дрогнула.
– Что? Что ты сейчас сказал?
– Я был слеп, – Ванцзи поднял глаза, и в них Вэй Ин увидел не осуждение, а бездонную, разрывающую сердце печаль. – Я не имел права говорить те слова в Илине. Я не знал... я не хотел понимать, через что ты прошел.
Вэй Усянь отвернулся, глядя на бегущую воду. Его плечи напряглись.
– Теперь знаешь. И что с того? Это что-то меняет? Я все еще омега, несущий плод от насильников. Я все еще практикую темный путь, потому что у меня нет другого выбора. Я все еще «монстр» для твоего ордена.
– Для меня ты не монстр, – Ванцзи протянул руку, колеблясь, но все же коснулся ладони Вэй Ина. Она была ледяной. – Позволь мне помочь тебе. Не как заклинателю Лань, а как...
Он не договорил. Слово «друг» казалось слишком слабым, а слово «любовник» — кощунственным в данной ситуации.
Вэй Усянь резко вырвал руку и встал. От резкого движения он пошатнулся, схватившись за живот. Лицо его исказилось от боли, и он прерывисто вздохнул.
– Помочь? – он посмотрел на Ванцзи сверху вниз, и в его взгляде была такая древняя скорбь, что Лань Чжаню захотелось закричать. – Ты хочешь смыть с меня этот запах, Лань Чжань? Хочешь сделать вид, что ничего не было? Но оно есть. Оно внутри меня. Каждую секунду я чувствую, как *они* живут во мне. Этот ребенок — не плод любви. Это паразит, созданный из ненависти и боли.
– Он не виноват, – прошептал Ванцзи.
– Я знаю! – выкрикнул Вэй Усянь, и слезы наконец брызнули из его глаз. – Я знаю, что он не виноват! И именно поэтому мне так тошно! Я должен ненавидеть его, но я... я чувствую, как он толкается, и мне хочется выть от того, что я не могу просто вырвать его из себя и выбросить! Я должен защищать его, Лань Чжань. Потому что если я не буду, то кто? Мир, который называет меня шлюхой? Или ты, который предложит мне «очищение»?
Он сделал шаг назад, едва не упав.
– Не подходи ко мне, Лань Чжань. Твой запах сандала... он напоминает мне о том, каким я мог бы быть. О том, что я когда-то мечтал стоять рядом с тобой. Но теперь между нами пропасть, заполненная трупами и гнилью. Иди воюй. Будь героем. А я буду тем, кем должен быть.
Вэй Усянь развернулся и побрел прочь, вглубь леса. Его фигура казалась такой маленькой и хрупкой в этих огромных черных одеждах, словно он был лишь тенью самого себя.
Лань Ванцзи остался сидеть на коленях у ручья. Он смотрел на свои руки, которые только что касались Вэй Ина. На них остался слабый, едва уловимый аромат — не Вэней, не тьмы, а самого Вэй Ина. Запах лотоса, пробивающийся сквозь пепел.
Он понял, что не сможет просто забрать его в Гусу. Не сможет «исправить» его. Но он также понял, что никогда больше не оставит его одного. Даже если Вэй Ин будет проклинать его, даже если он будет гнать его прочь — Лань Ванцзи будет тенью за его спиной, щитом, о который разобьется любая ненависть мира.
В ту ночь Ханьгуан-цзюнь впервые нарушил правила своего ордена не в мыслях, а в сердце. Он перестал быть просто вторым молодым господином Лань. Он стал альфой, который нашел свою омегу в самом сердце ада, и поклялся, что даже если этот ад поглотит их обоих, он не отпустит его руку.
А в это время на Луаньцзан Вэй Усянь сидел в пещере, прижимаясь спиной к холодному камню. Ребенок внутри него снова толкнулся, на этот раз настойчивее. Вэй Ин закрыл глаза и впервые не отдернул руку.
– Мы выживем, – прошептал он в пустоту. – Мы всех их переживем.
Над миром заклинателей вставало кровавое солнце войны, но в темноте Илина зарождалось нечто, что не поддавалось ни правилам, ни проклятиям. Нечто, рожденное из боли, но стремящееся к свету, который Вэй Усянь все еще видел в своих снах — свету, пахнущему сандалом и чистотой, которой он больше не боялся, но которую так отчаянно хотел защитить от самого себя.