← Назад к обзору

Мой

Лед и позолота

– Господин Чон, машина подана. Все ваши распоряжения относительно ужина выполнены.

Чонгук лишь коротко кивнул, не отрывая взгляда от панорамного окна. Прошло три месяца с того дня, как он буквально на руках вынес Чимина из того богом забытого приюта в Инчхоне. Три месяца, как Пак Чимин вернулся в пентхаус, который когда-то наполнял своим звонким смехом и бесконечными требованиями. Но тишина, поселившаяся в этих стенах, была страшнее любого скандала.

Чонгук развернулся и направился в спальню. Он нашел Чимина там, где тот проводил большую часть времени — на широком подоконнике, укутанным в кашемировый плед. Омега смотрел на огни ночного Сеула, и в его профиле, ставшем еще более острым и хрупким, не было ни тени прежней капризной игривости.

– Малыш, – тихо позвал Чонгук, останавливаясь в нескольких шагах. Он больше не рисковал подходить без предупреждения. – Я заказал ужин из того ресторана во Франции, помнишь? Твой любимый крем-суп с трюфелями и десерт, за которым мы когда-то летели в Париж.

Чимин медленно повернул голову. Его глаза, когда-то сиявшие дерзостью, теперь напоминали замерзшие озера.

– Спасибо, Чонгук. Но я не голоден. Можешь поужинать сам.

– Но ты почти ничего не ел сегодня, – в голосе альфы прорезалось отчаяние, которое он больше не мог скрывать. – Пожалуйста, Чимини. Хотя бы немного. Я попросил шеф-повара добавить ту самую золотую крошку, которую ты так любил.

Чимин слабо улыбнулся, но эта улыбка не коснулась его глаз.

– Золотая крошка... – повторил он, словно пробуя слово на вкус. – Это кажется таким бессмысленным теперь. Еда — это просто топливо, Чонгук. Мне всё равно, есть там золото или нет.

Чонгук подошел ближе и опустился на колено перед подоконником, пытаясь поймать взгляд омеги. Он достал из кармана бархатную коробочку и открыл её. Внутри на черном ложе сияли серьги с редчайшими голубыми бриллиантами.

– Я увидел их сегодня на аукционе. Они напомнили мне о том, как ты любил небо. Возьми их. Просто... просто чтобы я знал, что могу сделать тебя хоть немного счастливее.

Чимин мельком взглянул на драгоценности, стоимость которых равнялась бюджету небольшого города, и снова отвернулся к окну.

– Они красивые. Положи их в сейф к остальным.

– Ты даже не примеришь? – Чонгук почувствовал, как сердце сжимается в тисках. – Раньше ты бы заставил меня надеть их на тебя немедленно и потребовал бы еще и колье в придачу.

– Раньше я был другим человеком, – спокойно ответил Чимин. – Тот Чимин верил, что эти камни что-то значат. Что они — доказательство твоей любви. Теперь я знаю, что это просто холодный углерод. Он не греет, когда тебя выставляют на мороз.

– Чимин, я уничтожил их всех! – Чонгук сорвался на хрип, его пальцы впились в край подоконника. – Хосок в изгнании, у него нет ничего, он больше никогда не посмеет приблизиться к нашей семье. Родители лишены права голоса в совете. Я отомстил за каждое твое слезное слово. Почему ты не можешь просто... вернуться ко мне?

– Я здесь, Чонгук, – Чимин перевел на него свой пустой взгляд. – Мое тело здесь. Я ношу твою одежду, сплю в твоей постели, пользуюсь твоей защитой. Разве не этого ты хотел, когда привозил меня обратно?

– Я хотел своего Чимина! – выкрикнул альфа, и его голос сорвался. – Я хотел того вредного, невыносимого мальчишку, который швырял в меня подушками, если я опаздывал на пять минут! Который требовал клубнику в три часа ночи и заставлял меня чувствовать себя нужным. Ты сейчас... ты как идеальная фарфоровая кукла. Ты не споришь, не просишь, не капризничаешь. Ты просто существуешь рядом.

Чимин медленно спустил ноги с подоконника. Плед соскользнул, обнажая его тонкие щиколотки.

– Ты сам сломал во мне это, – произнес он шепотом, который был громче любого крика. – Капризы — это привилегия того, кто чувствует себя в полной безопасности. Тот Чимин был уверен, что его любят любым — злым, избалованным, глупым. Он думал, что его альфа — это скала. Но скала обрушилась и придавила его.

Чонгук попытался взять его за руку, но Чимин мягко, почти незаметно отстранился.

– Теперь я веду себя «прилично», – продолжал омега. – Как и хотел твой брат. Как и положено омеге твоего статуса. Я не трачу твои деньги впустую, я не выкладываю вызывающие фото, я не спорю с тобой. Разве ты не об этом мечтал, когда слушал их наветы?

– Нет... видит бог, нет, – Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как по щеке катится обжигающая слеза. – Я совершил ошибку. Самую страшную ошибку в своей жизни. Я готов всю жизнь вымаливать прощение. Что мне сделать? Скажи мне, чего ты хочешь? Хочешь, я отдам тебе всё имущество и уйду сам?

– Я хочу, чтобы ты перестал покупать мне подарки, – Чимин встал и подошел к туалетному столику, где стояли десятки флаконов с духами, которые он больше не открывал. – Они душат меня. Каждый твой бриллиант напоминает мне о цене твоего недоверия. Ты пытаешься откупиться от своей вины, но моя боль не продается.

– Тогда просто скажи, что мне сделать, – Чонгук поднялся и замер за его спиной, боясь коснуться. – Как мне вернуть твою улыбку?

– Никак, Чонгук-и, – Чимин впервые за вечер назвал его по имени так, как раньше, но в этом не было тепла. – Улыбка — это отражение души. А моя душа всё еще там, в том переулке под дождем. Ты вернул меня в пентхаус, но ты не вернул меня к жизни.

Он обернулся и посмотрел на альфу. В этом взгляде была такая бесконечная, вековая мудрость и печаль, что Чонгук почувствовал себя маленьким и беспомощным, несмотря на всю свою власть.

– Я пойду спать. Ужин можешь оставить на столе, если тебе так спокойнее. Я съем пару ложек завтра утром.

– Я могу... я могу прилечь рядом? – с надеждой спросил Чонгук. – Просто обнять тебя. Я не буду ничего требовать.

– Как хочешь, – Чимин пожал плечами, направляясь к кровати. – Это твой дом. Твоя кровать. Ты имеешь право на всё, что здесь находится.

Эти слова ударили Чонгука под дых. «Имеешь право». Чимин больше не принадлежал ему по любви — он принадлежал ему как трофей, как вещь, которую вернули на полку после ремонта.

Альфа остался стоять посреди спальни, сжимая в руке коробочку с голубыми бриллиантами. Он смотрел, как Чимин ложится на край кровати, спиной к нему, и сворачивается калачиком, занимая так мало места, словно пытался стать невидимым.

В ту ночь Чонгук так и не лег. Он сидел в кресле напротив кровати, наблюдая за ровным дыханием омеги. Он понял, что его наказание только начинается. Он вернул Чимина в золотую клетку, но сам же уничтожил ту птицу, которая умела в ней петь.

На следующее утро Чонгук проснулся от тихого шороха. Чимин стоял у зеркала и застегивал пуговицы на простой белой рубашке. Никакого шелка, никаких бантов, никакой роскоши.

– Я ухожу на прогулку, – не оборачиваясь, сказал Чимин.

– Я прикажу подготовить охрану и машину, – встрепенулся Чонгук.

– Не нужно. Я хочу пройтись пешком. Один.

– Чимин, это опасно, в городе...

– Опасно? – Чимин посмотрел на него через зеркало. – Самое опасное в моей жизни уже случилось со мной в этом доме. Что мне может сделать улица?

Чонгук открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Он не имел больше права запрещать. Он потерял это право в тот момент, когда не поверил.

– Хорошо, – сдался он. – Но возьми хотя бы карту. Если ты увидишь что-то, что тебе понравится...

– Мне ничего не нужно, Чонгук. У меня всё есть. Даже слишком много.

Чимин вышел из комнаты, оставив после себя лишь легкий шлейф персикового шампуня — единственный запах, который он еще соглашался носить.

Чонгук подошел к окну и увидел, как маленькая фигурка выходит из подъезда. Чимин не взял машину, не надел дорогую куртку. Он просто шел по тротуару, сливаясь с толпой, обычный, тихий и бесконечно одинокий.

Альфа вернулся к столу, где стояла нетронутая коробочка с серьгами. Он взял телефон и набрал номер своего помощника.

– Ким? Отмени все встречи на неделю. И... найди мне тот приют в Инчхоне. Тот самый.

– Господин Чон? Зачем он вам?

– Я собираюсь его перестроить. Но не так, как обычно. Я хочу, чтобы там было всё, о чем он заботился. И еще... найди того щенка, которого Чимин выхаживал перед моим приездом.

Чонгук положил трубку. Он понимал, что подарками из ювелирных лавок он только строит стену выше. Если он хочет вернуть Чимина, ему нужно научиться ценить то, что ценит сам Чимин. Ему нужно научиться любить не «принца», а того человека, который выжил в аду.

Вечером Чимин вернулся. Его щеки слегка порозовели от ходьбы, но взгляд оставался всё таким же отстраненным. Он прошел на кухню, где Чонгук сам, без помощи поваров, пытался приготовить что-то простое.

– Пахнет... по-другому, – заметил Чимин, останавливаясь в дверях.

– Это просто рамён, – Чонгук смущенно улыбнулся, помешивая лапшу. – Я вспомнил, что в приюте ты ел только его. Я подумал, может... может, мы поедим вместе? Без золота. Без трюфелей. Просто лапша.

Чимин долго смотрел на него. В его глазах что-то дрогнуло — крошечная искра узнавания, которая тут же погасла, но Чонгук успел её заметить.

– Хорошо, – тихо согласился омега. – Я попробую.

Они сидели за огромным мраморным столом, перед ними дымились две простые керамические миски. В этой огромной, вызывающе дорогой квартире они выглядели странно и неуместно, но Чонгуку впервые за долгое время показалось, что он делает что-то правильно.

– Я нашел того щенка, – осторожно начал он, не глядя на Чимина. – Которого ты звал Снежком. Он сейчас в лучшей клинике, его подлечили. Я подумал... может, ты захочешь, чтобы он жил здесь? С нами?

Чимин замер с палочками в руках. Он медленно поднял глаза на Чонгука, и в них впервые за три месяца блеснули настоящие слезы. Не те фальшивые слезы капризного ребенка, а горькая влага живого сердца.

– Ты... ты нашел его?

– Да. И я выкупил ту землю. Там будет современный центр помощи. И я хочу, чтобы ты им руководил. Если захочешь. Никаких камер, никаких отчетов для имиджа. Только ты и то, что тебе дорого.

Чимин опустил голову, и пара слезинок упала прямо в миску с рамёном. Его плечи мелко задрожали.

– Почему ты не сделал этого раньше? – прошептал он. – Почему тебе нужно было разрушить меня, чтобы начать слышать?

Чонгук обошел стол и сел на пол рядом со стулом Чимина. Он не пытался его обнять, он просто положил голову на его колени, принимая позу абсолютного подчинения.

– Потому что я был ослеплен своей силой, Чимини. Я думал, что могу купить всё, даже твою душу. Я был дураком. Прости меня, если сможешь. Я не жду, что ты снова станешь прежним. Я просто хочу быть рядом с тем, кем ты стал.

Чимин не оттолкнул его. Его рука, тонкая и бледная, медленно поднялась и на мгновение зависла в воздухе, прежде чем коснуться жестких волос альфы. Это было мимолетное, почти невесомое прикосновение, но для Чонгука оно значило больше, чем все контракты его корпорации.

– Я больше не буду капризничать, Чонгук, – тихо сказал Чимин, и в его голосе впервые послышалась мягкость. – Та часть меня умерла. Но, может быть... может быть, когда Снежок приедет сюда, я смогу снова научиться улыбаться. Не для тебя. Для него.

– Этого достаточно, – прошептал Чонгук, прижимаясь щекой к его колену. – Для начала этого более чем достаточно.

За окном пентхауса продолжал сиять Сеул — город, который принадлежал им, но который больше не имел над ними власти. В тишине кухни, над простыми мисками с лапшой, начинался долгий, мучительный путь исцеления. И пусть Чимин больше не требовал бриллиантов и не дул губы из-за опозданий — в этом новом, холодном и честном Чимине Чонгук нашел нечто гораздо более ценное. Он нашел человека, которого он наконец-то научился не просто обладать, а по-настоящему любить.

– Завтра... – Чимин запнулся, поглаживая волосы альфы. – Завтра купи клубнику. Самую обычную. Без шоколада и золота. Я хочу вспомнить, какая она на вкус на самом деле.

Чонгук закрыл глаза, и сердце его впервые за долгое время забилось в нормальном ритме.

– Я куплю всю клубнику в этом городе, малыш. Всю, какую ты захочешь.

– Не всю, – поправил его Чимин, и в его голосе промелькнула крошечная, почти незаметная тень прежней дерзости. – Только самую вкусную. Ты ведь знаешь, я не терплю посредственности.

Чонгук улыбнулся в темноту. Лед начинал трескаться. Медленно, с болью, но жизнь возвращалась в их дом. И на этот раз она была настоящей.