← Назад к обзору

Мой ангел

Хрупкий фарфор под серым небом

Утро в маленькой квартире на окраине города всегда пахло одинаково: дешёвым растворимым кофе, сыростью от подтекающей трубы в ванной и застарелым страхом, который, казалось, въелся в сами обои. Катя проснулась от резкого звука захлопнувшейся входной двери. Это значило, что мать ушла, но легче от этого не становилось — тишина в пустой квартире пугала её гораздо сильнее, чем пьяные выкрики.

Она медленно села на кровати, подтянув колени к подбородку. Тонкие пальцы привычно коснулись коротких волос. Иногда ей всё ещё казалось, что на плечи ложится тяжесть длинных кос, которые она отрезала два года назад. Отрезала вместе с надеждой на то, что её когда-нибудь заметят, полюбят, защитят. Катя посмотрела на свои руки: бледная кожа, едва заметные шрамы на запястьях — следы тех дней, когда боль внутри становилась настолько невыносимой, что её нужно было выпустить наружу хоть каким-то способом.

– Ты просто должна дожить до вечера, – прошептала она самой себе, глядя на отражение в мутном зеркале шкафа. – Просто дожить до смены.

В другом конце города, в такой же типовой многоэтажке, Адель яростно затягивала шнурки на кроссовках. Её комната была единственным местом, где она чувствовала себя хозяйкой: повсюду висели эскизы, отрезы ткани, стояла старая швейная машинка — подарок дедушки. На кухне слышались тяжелые шаги отца и приглушенный голос матери, которая снова в чем-то перед ним оправдывалась.

Адель знала этот сценарий наизусть. Сейчас он рыкнет, она заплачет, а потом они оба найдут повод сорваться на дочери. За то, что не так посмотрела. За то, что надела «это тряпье». За то, что вообще существует.

– Опять свои шаровары нацепила? – отец возник в дверном проеме, заполняя собой всё пространство. Его взгляд, тяжелый и мутный, прошелся по её широким штанам собственного пошива. – Как чучело. Танцульки свои всё не бросишь? Лучше бы делом занялась, кобыла.

Адель не подняла глаз. Она знала: любая искра — и вспыхнет пожар. В девять лет она впервые узнала, как болит скула после его удара. В четырнадцать — пошла на бокс, чтобы хотя бы научиться группироваться.

– Я иду на тренировку, – коротко бросила она, хватая сумку.

– Мать! Ты посмотри на неё, – крикнул отец вглубь коридора. – Огрызается еще. Иди сюда, я тебе покажу, как с родителем разговаривать!

Адель проскочила мимо него, едва не задев плечом. Сердце колотилось в горле. Она вылетела из подъезда, жадно глотая холодный осенний воздух. Руки дрожали, и она привычно полезла в карман за сигаретами. Щелчок зажигалки, первая затяжка. Только так можно было унять этот внутренний тремор.

Через час они встретились в небольшом парке между танцевальной студией Адель и баром, где работала Катя. Это было их «безопасное место» — облезлая скамейка под старым кленом.

– Опять? – Катя сразу заметила, как Адель нервно теребит пирсинг в губе.

– Как всегда, Катюш. Утро в сосновом бору, где медведь хочет всех сожрать, – Адель попыталась усмехнуться, но улыбка вышла кривой. – Ты как? Мать дома была?

Катя покачала головой, опуская глаза.

– Ушла куда-то. Оставила гору посуды и разбитую вазу в коридоре. Знаешь, я иногда думаю... если бы я не была приёмной, может, она бы меня любила?

Адель резко повернулась к подруге и взяла её за руку. Её пальцы, сбитые на тренировках по боксу, были удивительно нежными в этот момент.

– Эй, посмотри на меня. Дело не в тебе. Слышишь? Они сломаны, Кать. Они просто пустые внутри, и пытаются заполнить эту пустоту нашей болью. Ты — чудо. Ты самый светлый человек, которого я знаю.

Катя шмыгнула носом, пытаясь сдержать слезы.

– Почему тогда всё так? Почему он... дядя... почему он приходил, а она не верила? Почему в больнице врачи говорили, что я просто хочу привлечь внимание?

Адель притянула её к себе, обнимая за плечи. Катя была похожа на маленького напуганного котенка, который жмется к любому источнику тепла.

– Потому что мир — дерьмо, – жестко ответила Адель. – Но мы с тобой — нет. Мы выберемся. Я дошью коллекцию, продам её, и мы уедем. Снимем квартиру, где не будет ни их, ни этих воспоминаний.

– Ты правда веришь в это? – Катя подняла на неё свои огромные, полные печали глаза.

– Верю. Потому что если не верить, то можно прямо сейчас пойти и прыгнуть с моста. А я слишком люблю танцевать, чтобы дать им такое удовольствие.

Они сидели так долго, пока сумерки не начали сгущаться над городом. Для Кати приближалось время смены в баре «Омут». Она ненавидела это место за липкие взгляды посетителей и вечный запах перегара, но любила за то, что там она была занята делом. Работа за стойкой позволяла не думать. Натирай стаканы, смешивай напитки, считай сдачу. Механические действия спасали от депрессии.

– Проводишь меня? – тихо спросила Катя.

– Конечно. Мне всё равно не хочется возвращаться домой, пока отец не уснет. Буду сидеть у тебя в углу, рисовать эскизы.

По дороге к бару они проходили мимо гаражного кооператива. Группа парней, стоявших у старой «девятки», проводила их свистом.

– О, смотрите, пацанки пошли! – крикнул один, самый рослый. – Слышь, кудрявая, а чё за прикид? Сама сшила или у бездомного отобрала?

Адель замерла. Внутри неё закипала привычная ярость — та самая, которую она выплескивала на тренировках. Она уже была готова развернуться и ответить так, чтобы мало не показалось, но почувствовала, как Катя судорожно вцепилась в её локоть.

– Адель, не надо... пожалуйста. Пойдем просто мимо.

Катю трясло. Любой конфликт вызывал у неё паническую атаку. В её памяти сразу всплывали крики матери и звон бьющегося стекла. Адель посмотрела на бледное лицо подруги и глубоко выдохнула, заталкивая свой гнев поглубже.

– Пойдем, Котёнок. Они того не стоят.

Они вошли в «Омут», когда там еще было пусто. Катя привычно надела черный фартук, скрывающий её хрупкую фигуру. Она встала за стойку, и её движения стали точными, выверенными. Здесь она была на своем посту.

Адель устроилась на высоком стуле в самом конце зала, разложила блокнот и карандаши. Она рисовала новую кофту — с длинными рукавами и высоким воротом, похожую на доспехи. Одежда для неё всегда была способом защиты, броней, которую не пробить ни словом, ни ударом.

– Кать, сделай мне чаю, – попросила Адель. – Что-то знобит сегодня.

– Сейчас, родная.

Катя поставила чайник, и в этот момент дверь бара со скрипом открылась. Вошел первый клиент — грузный мужчина в грязной куртке. Он сел прямо перед Катей и уставился на неё тяжелым взглядом.

– Водки. Грамм сто пятьдесят. И не разбавляй, малявка, я проверю.

Катя вздрогнула, но быстро кивнула. Её руки начали привычный танец со льдом и бутылками. Она старалась не смотреть мужчине в лицо, потому что его взгляд напоминал ей взгляд дяди в те ужасные вечера, когда матери не было дома.

– А чё такая неразговорчивая? – мужчина оперся локтями о стойку, придвигаясь ближе. – Тебя как звать-то? Катерина? Красивое имя. А татуха над бровом зачем? Портит девку.

– Пожалуйста, ваш заказ, – прошептала Катя, отодвигаясь как можно дальше.

– Ты чё, боишься меня? – он усмехнулся, и Катя почувствовала запах несвежей еды и спирта. – Я не кусаюсь. Пока.

Адель за своим столиком напряглась. Она перестала рисовать, её пальцы сжали карандаш так сильно, что тот хрустнул. Она знала этот тон. Тон хищника, почуявшего слабость. Она уже хотела встать, но в этот момент дверь бара снова открылась, впуская струю холодного воздуха и двух новых посетительниц.

Одна из них была в черной кепке, с хвостом темных волос, спокойная и уверенная. Вторая — светлая, коротко стриженная, с дерзким взглядом, который, казалось, сканировал пространство на предмет опасности.

Адель еще не знала их имен. Она не знала, что через несколько часов эти две незнакомки станут для них с Катей чем-то вроде щита. Она просто увидела, как светлая девушка небрежно бросила куртку на стул и направилась к стойке, мгновенно оценив ситуацию.

– Слышь, командир, – голос незнакомки прозвучал резко, прерывая монолог пьяного мужчины. – Оставь девочку в покое. Она тебе выпивку дала? Дала. Вот и пей молча.

Мужчина обернулся, собираясь возмутиться, но, встретившись взглядом с Ириной, почему-то передумал. В её глазах было столько спокойной готовности к драке, что даже затуманенный алкоголем мозг подсказал ему: лучше не связываться.

Катя, стоявшая за стойкой, затаила дыхание. Она смотрела на Ирину с какой-то детской надеждой, смешанной со страхом. Ей никогда раньше не приходилось видеть, чтобы кто-то вот так, просто и буднично, заступался за неё перед чужим человеком.

Адель тоже наблюдала за происходящим, и впервые за долгое время её кулаки разжались. Она перевела взгляд на вторую девушку — ту, что была в кепке. Вика стояла чуть поодаль, её поза была расслабленной, но внимательной. Она посмотрела на Адель, и в этом взгляде не было ни осуждения, ни насмешки — только какое-то глубокое понимание.

– Кать... – тихо позвала Адель, подходя к стойке.

– Всё хорошо, – Катя наконец смогла выдохнуть. Она посмотрела на Ирину, которая уже заказывала текилу, и робко улыбнулась.

В тот вечер серый мир двух изломанных девушек начал медленно менять свои оттенки. Они еще не знали, что впереди их ждут поездки на мотоцикле по ночному городу, искренние разговоры до рассвета и чувство безопасности, которого у них никогда не было.

Пока что они просто стояли в прокуренном баре: бармен с израненной душой и дизайнер, мечтающая о любви. А рядом с ними были те, кто мог разогнать их демонов одним движением руки.

– Мы справимся, – шепнула Адель, коснувшись плеча Кати.

– Теперь точно справимся, – ответила Катя, глядя на Ирину, которая в этот момент подмигнула ей, словно говоря, что теперь всё будет иначе.

За окном «Омута» всё так же висел густой туман, и город оставался таким же холодным и равнодушным. Но внутри маленького бара, среди запаха хмеля и негромкой музыки, четыре одиночества начали сплетаться в одну общую историю, в которой больше не было места страху и тишине.

Катя взяла чистый стакан и начала протирать его, чувствуя, как дрожь в руках окончательно исчезает. Адель вернулась к своему блокноту, но вместо доспехов начала набрасывать силуэт мотоцикла, летящего сквозь ночь.

Это был их последний вечер в старой, серой жизни. Завтра должно было начаться что-то новое — что-то, что пахло свободой, бензином и надеждой.