← Назад к обзору

Мой ангел

Шёпот под кожей

С тех пор как в «Омуте» произошла та встреча, прошло две недели. Для кого-то это мгновение, для четверых девушек в сером, пропахшем гарью городе — целая вечность. Вечера теперь не казались бесконечной чередой попыток не сойти с ума. У них появился маршрут: Вика заезжала за Адель на своём байке, а Ирина, отмахав смену в спортзале, заходила за Катей в бар или ждала её у подъезда, когда у той был выходной.

Они узнавали друг друга по касательным. Вика узнала, что Адель ненавидит запах дешёвого одеколона и вздрагивает от громкого хлопка автомобильной двери. Ирина поняла, что Катя может часами смотреть на дождь, если её не трогать, и что она патологически боится темноты. Но внутри каждой всё ещё сидел зверь — старая боль, о которой не хотелось говорить, чтобы не разрушить этот хрупкий, едва нащупанный уют.

Осенний вечер выдался на редкость холодным. Вика припарковала мотоцикл у заброшенного причала, где старые баржи догнивали в грязной воде. Это было её место силы — здесь было тихо, и только плеск воды нарушал тишину.

Адель спрыгнула с сиденья, поправляя объёмную куртку. Её кудряшки запутались под шлемом, и Вика, не говоря ни слова, подошла ближе, помогая ей распутать пряди. Её пальцы, пахнущие кожей и металлом, действовали осторожно.

– Ты сегодня какая-то тихая, – заметила Вика, заглядывая Адель в глаза. – Опять дома что-то случилось?

Адель отвела взгляд, кусая губу, где поблёскивало кольцо пирсинга. Она не хотела рассказывать, что утром отец снова кричал, обвиняя её в том, что она «позорит семью» своими танцами и одеждой. Не хотела говорить о том, что мать просто стояла рядом и чистила картошку, словно ничего не происходило.

– Просто устала, – соврала Адель. – В студии новый танец ставим, вымоталась.

– Танцы не делают людей такими... прозрачными, – Вика прислонилась к байку, скрестив руки на груди. – Ты словно здесь, но тебя нет.

– А ты? – Адель резко вскинула голову. – Ты всегда такая спокойная, Вик. Словно у тебя внутри стальной стержень. Но я же вижу, как ты куришь одну за другой, когда думаешь, что я не смотрю. О чём ты молчишь?

Вика усмехнулась, доставая из кармана пачку сигарет.

– У каждого свои кладбища, Адель. Мои просто хорошо присыпаны песком.

– Расскажи мне, – Адель сделала шаг навстречу. – Пожалуйста. Я чувствую, что мы ходим по кругу. Мы смеёмся, пьём кофе, катаемся, но мы боимся коснуться того, что под кожей.

Вика затянулась, глядя на темнеющее небо.

– Я выросла в детдоме, – вдруг сказала она. Голос её был ровным, без тени жалости к себе. – Там не было драм, просто... пустота. Ты либо становишься невидимой, либо учишься бить первой. Я выбрала тишину. Когда вышла, думала, что мотоцикл — это мой единственный дом. Пока не встретила Иру. Мы с ней как два обломка одного кораблекрушения.

Адель слушала, затаив дыхание. Для неё, выросшей в «полной» семье, которая была хуже любого детдома, слова Вики звучали как откровение.

– Значит, ты тоже всегда одна? – прошептала Адель.

– Была одна, – Вика посмотрела на неё, и в этом взгляде было столько тепла, что Адель на секунду забыла, как дышать. – Пока не увидела, как ты танцуешь в том баре, даже когда музыки не было. Ты танцевала глазами.

Адель почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Ей хотелось рассказать всё: про девять лет, про первый удар, про того «друга», который растоптал её доверие. Но слова застревали. Она просто прижалась лбом к плечу Вики, и та обняла её, укрывая полой своей куртки от пронизывающего ветра.

***

В это же время в небольшой квартире Ирины царила совсем другая атмосфера. Катя сидела на диване, поджав под себя ноги, и завороженно наблюдала, как Ирина чистит свои борцовские перчатки.

В комнате пахло кожей и мятным чаем, который Катя заварила специально для подруги. На коленях у Кати устроилась Пики — кошка Вики, которую та иногда оставляла Ире, когда уезжала на ночные заезды. Пики громко мурчала, чувствуя мягкость Катиных рук.

– Слушай, Котёнок, – Ирина отложила перчатку в сторону. – Ты сегодня на смене в баре опять в обморок чуть не грохнулась, когда тот мужик тарелку разбил. Ты мне скажи честно: это из-за чего?

Катя вздрогнула, и Пики недовольно шевельнула ухом.

– Просто звук резкий, Ир. Я не люблю шум.

– Не ври мне, – Ирина пересела с пола на диван рядом с ней. Её лицо, обычно суровое и готовое к схватке, сейчас выражало лишь беспокойство. – Я видела такие реакции. Ты не просто пугаешься, ты исчезаешь. Словно тебя бьют, хотя к тебе никто не притронулся.

Катя опустила голову. Короткие чёрные волосы закрыли её лицо.

– Это из-за дяди, – едва слышно произнесла она. – Когда мама уходила, он приходил. Он говорил, что это наша тайна. А когда посуда билась... это значило, что он злится.

Ирина замерла. Её кулаки непроизвольно сжались, костяшки побелели. Она видела в жизни много грязи, но каждый раз, когда она сталкивалась с подобным, внутри всё закипало первобытной яростью.

– Сколько тебе было? – голос Ирины стал низким, опасным.

– С детства. До шестнадцати. А потом... я постриглась. Думала, если я стану некрасивой, если стану похожа на мальчика, он перестанет. Он перестал, но мама... она сказала, что я всё придумала. Что я сумасшедшая.

Катя начала раскачиваться из стороны в сторону, её дыхание стало прерывистым. Паническая атака накрывала её, как холодная волна.

– Эй, эй, посмотри на меня! – Ирина обхватила её лицо ладонями, заставляя поднять глаза. – Катя, смотри на меня. Его здесь нет. Его больше никогда не будет рядом с тобой, слышишь? Я его из-под земли достану, если он хоть тень свою на твой порог отбросит.

– Мне страшно, Ир... – Катя всхлипнула, и первые слезы покатились по щекам, задевая татуировку над бровью. – Я боюсь, что я испорченная. Что во мне ничего нормального не осталось.

Ирина резко притянула её к себе, вжимая в свою широкую грудь.

– Глупая ты, Котёнок. Ты самая чистая из всех нас. Ты сквозь такой ад прошла и не озлобилась. Я вот бью людей, если они мне не нравятся. Вика закрылась в своём коконе. А ты... ты всё ещё умеешь заботиться о других. Ты чай этот дурацкий завариваешь, когда я с тренировки злая прихожу.

Катя уткнулась носом в шею Ирины, вдыхая запах её парфюма и спорта. Это был запах силы, которая не обидит.

– Ты правда не считаешь меня странной? – прошептала Катя в плечо.

– Я считаю тебя своей, – отрезала Ирина. – А своих я в обиду не даю. Даже их собственным мыслям.

Они сидели в тишине долго. Пики, почувствовав, что напряжение спало, перебралась на колени к Ирине, связывая их троих в один тёплый клубок.

***

Позже в ту же ночь все четверо встретились на старой крыше гаража, который Вика арендовала для своего байка. Это стало их традицией — заканчивать день вместе, когда город затихал.

Адель принесла термос с горячим шоколадом, Катя — домашнее печенье, которое она училась печь, чтобы хоть как-то занять руки в свободное время. Ирина притащила плед, а Вика просто принесла своё спокойствие.

– Знаете, – Адель сидела на краю, свесив ноги вниз, – я сегодня поняла одну вещь.

– Какую? – спросила Вика, присаживаясь рядом и накидывая на плечи младшей девушки край пледа.

– Что серость — это не цвет города. Это то, как мы смотрим на него, когда нам больно. Сегодня я видела закат над причалом, и он был... фиолетовым. Безумно красивым.

– Это потому что ты была не одна, – подала голос Ирина. Она сидела чуть позади, и Катя почти полностью скрылась в её объятиях, чувствуя себя в полной безопасности.

– Наверное, – Адель улыбнулась, и её пирсинг блеснул в свете луны. – Кать, ты как?

Катя выглянула из-под пледа Ирины. Её глаза всё еще были немного опухшими от слёз, но в них больше не было того загнанного выражения.

– Я в порядке. Правда. Мне кажется, я впервые за долгое время не хочу уйти из жизни. Я хочу посмотреть, что будет завтра.

Вика достала кепку и крутанула её на пальце.

– Завтра будет новый день. Мы поедем за город, там есть старая мельница. Адель, возьмёшь свои карандаши?

– Обязательно, – кивнула та. – Я хочу нарисовать нас четверых. Только не такими, как сейчас, а... какими-то другими. Свободными.

– Мы уже свободны, – тихо сказала Ирина, прижимая Катю ближе. – Просто мы только учимся этим пользоваться.

Ночь опустилась на город, укрывая его своим черным покрывалом. Где-то вдалеке выли сирены, кто-то ругался в открытых окнах многоэтажек, а здесь, на крыше старого гаража, было тихо. Четыре девушки, каждая со своим грузом тайн и шрамов, сидели рядом.

Они всё ещё не знали всего друг о друге. Впереди были долгие разговоры, возможные срывы и новые драки с прошлым. Но теперь у каждой из них был кто-то, кто мог подхватить, когда земля уходила из-под ног.

– Вик, – шепнула Адель, засыпая на её плече.

– М-м?

– Спасибо, что не проехала мимо того бара.

Вика ничего не ответила, лишь крепче сжала её руку. Она знала, что это не она их нашла. Это они все вместе нашли выход из тупика, в который их загнала жизнь.

Ирина смотрела на спящую Катю и думала о том, что борьба — это не только на ринге. Самая сложная борьба — за право быть счастливой, когда тебе годами внушали обратное. И глядя на спокойное лицо «Котёнка», она понимала: эту схватку они выиграют. Обязательно.

Город продолжал жить своей серой жизнью, но для них четверых мир уже никогда не будет прежним. В дыму сигарет, в запахе бензина и в тихом шёпоте признаний рождалось нечто большее, чем дружба. Рождалась семья, которую они выбрали сами.

Когда рассвет начал окрашивать край неба в нежно-розовый, Вика тихо поднялась.

– Пора по домам. Завтра будет долгий путь.

– Мы готовы, – ответила Ирина, помогая Кате встать.

Они спускались с крыши медленно, поддерживая друг друга. Впереди были будни, работа, проблемы с родителями и призраки прошлого. Но теперь у них был свет, который не давал этим теням стать слишком длинными. И этот свет они не собирались гасить.