← Назад к обзору

Мой милий Гуки

Стигматы на лепестках жасмина

Дворец превратился в склеп, где заживо хоронили одну-единственную душу. Прошел месяц с той ночи, когда Ким Тэхён впервые почувствовал смятение. Но вместо того чтобы поддаться этому новому чувству, он испугался. Страх перед собственной уязвимостью породил в нем монстра, во сто крат более свирепого, чем прежде. Каждый вечер он возвращался в покои Чонгука не как супруг, а как завоеватель, стремящийся выжечь в омеге всё человеческое.

– Ты всё еще смотришь на меня с этим проклятым состраданием? – Тэхён грубо толкнул Чонгука на кровать, сжимая его тонкие запястья так, что послышался хруст. – Я уничтожу этот свет в твоих глазах. Я заставлю тебя ненавидеть меня так же сильно, как я ненавижу твою слабость.

Чонгук ничего не отвечал. Его некогда сияющая кожа теперь была покрыта синяками и следами от зубов. Он похудел, его щеки впали, а губы, которые Тэхён терзал каждую ночь, потрескались и кровоточили. Но глаза... эти огромные, полные слез и невыносимой доброты глаза всё еще горели тихим огнем.

– Моя слабость — это ваша единственная правда, Ваше Величество, – прошептал Чонгук, едва шевеля губами.

Каждый акт близости превращался в пытку. Тэхён не знал границ, он брал Чонгука жестко, игнорируя его тихие стоны боли, игнорируя то, как тело омеги содрогалось от судорог. Он хотел сломать его дух, хотел увидеть, как Чонгук умоляет о пощаде, как он превращается в одну из тех пустых оболочек, что населяли его гаремы. Но Чонгук лишь шептал молитвы или звал его по имени, когда боль становилась невыносимой.

К концу месяца император окончательно потерял рассудок от собственного бессилия. Его раздражало, что омега не ломается. Его бесило, что даже после самых страшных ночей Чонгук пытался коснуться его руки, когда Тэхён уходил на рассвете.

Последней каплей стал случай в саду. Чонгук, едва держась на ногах, вышел подышать воздухом и заговорил с молодым садовником, подарив тому слабую, но искреннюю улыбку. Тэхён, наблюдавший за этим с балкона, почувствовал, как внутри него вскипает черная, удушливая ревность.

– Ты смеешь расточать свою радость на слуг, когда должен принадлежать только мне? – Тэхён ворвался в сад, и его голос заставил птиц замолкнуть. – Если ты не понимаешь слов, если ты не понимаешь боли в спальне, я научу тебя послушанию перед лицом всей империи.

– Сир, он просто дал мне стакан воды... – начал было Чонгук, но удар наотмашь сбил его с ног.

– Молчать! – Тэхён обернулся к страже. – Соберите всех. Чиновников, слуг, наложниц. Сегодня императрица получит урок, который запомнит навсегда.

Площадь перед главным дворцом была заполнена людьми. Тишина стояла такая, что было слышно, как ветер колышет знамена с гербом Кимов. В центре, у позорного столба, стоял Чонгук. Его лишили верхней одежды, оставив лишь тонкую нижнюю рубашку, которая не скрывала его хрупкости.

Тэхён стоял на возвышении, сжимая в руке тяжелый кожаный ремень с медными вставками. Его лицо было бледным, глаза горели безумием. Он видел в толпе отца Чонгука, который закрыл лицо руками, видел плачущих служанок. Но он не мог остановиться. Его волк требовал абсолютной власти над этим непокорным существом.

– Десять ударов за неповиновение и дерзость, – объявил глашатай.

Первый удар рассек воздух со свистом. Ремень опустился на спину Чонгука, и тонкая ткань рубашки мгновенно пропиталась красным. Омега вскрикнул, его тело выгнулось, но он удержался на ногах, вцепившись пальцами в дерево столба.

– Тэхён... – сорвалось с его губ, но это было не проклятие, а зов.

Второй удар был еще сильнее. Третий сорвал лоскуты кожи. Чонгук больше не кричал. Он лишь глухо хрипел, и его голова бессильно опустилась на грудь.

Тэхён наносил удары механически, словно надеялся, что с каждым взмахом он выбивает из себя ту странную привязанность, ту боль в груди, которую вызывал у него этот мальчишка. На пятом ударе колени Чонгука подогнулись, и он повис на веревках, которыми были привязаны его запястья.

– Хватит! – крикнул кто-то из толпы, но Тэхён не слышал.

Шестой удар. Седьмой. Восьмой. Кровь брызнула на сапоги императора, но он продолжал, пока не нанес последний, десятый удар.

Когда всё закончилось, Тэхён тяжело дышал. Он бросил окровавленный ремень на камни и подошел к Чонгуку.

– Теперь ты понял? – спросил он хрипло, хватая омегу за волосы, чтобы поднять его лицо.

Но Чонгук не ответил. Его глаза были полуприкрыты, в них застыло выражение бесконечной печали. На его губах запеклась кровавая пена. Он выглядел как сломанная лилия, которую втоптали в грязь.

– Развяжите его, – приказал Тэхён, и в его голосе впервые прорезался страх.

Как только веревки были перерезаны, тело Чонгука безжизненно рухнуло на руки императора. Он был таким легким, почти невесомым. Тэхён прижал его к себе, и его ладони мгновенно стали мокрыми от горячей крови.

– Чонгук? Чонгук, посмотри на меня! – Тэхён тряхнул его за плечи, но голова омеги лишь бессильно качнулась. – Врача! Быстро! Всех лекарей империи сюда!

Он нес его в покои на руках, не замечая ничего вокруг. Он бежал по длинным коридорам, и за ним тянулся кровавый след. Внутри Тэхёна что-то с треском ломалось. Весь тот лед, который он выстраивал годами, начал рушиться, погребая его под собой.

В спальне лекари суетились вокруг кровати, пытаясь остановить кровотечение и вернуть дыхание. Тэхён стоял в углу, глядя на свои руки. Они были красными. Весь он был пропитан запахом жасмина и железа.

– Ваше Величество... – старый лекарь подошел к нему спустя час, его голос дрожал.

– Говори, – выдохнул Тэхён.

– У него... у него не было воли к жизни, Сир. Ваше наказание стало последней каплей. Сердце омеги слишком хрупкое для такой жестокости. Месяц насилия и истощения... Его тело просто сдалось. Господин Чонгук... он скончался.

Мир вокруг Тэхёна замер. Звуки исчезли. Он медленно подошел к кровати, на которой лежал Чонгук. Лекари уже обмыли его тело и накрыли чистой простыней. Он выглядел так, словно просто спал — спокойный, безмятежный, наконец-то свободный от боли.

Тэхён опустился на колени у кровати. Он взял холодную руку Чонгука и прижал её к своей щеке.

– Чонгук... Проснись. Это приказ. Ты слышишь? Я император, ты не можешь ослушаться моего приказа! – его голос сорвался на крик, переходящий в хриплый вой.

Но тишина была ему ответом. Та самая чистота, которую он так жаждал уничтожить, ушла, забрав с собой весь свет. Тэхён огляделся вокруг и увидел на столе тот самый рисунок — феникса. Чонгук был прав: феникс восстает из пепла. Но сам Тэхён не был фениксом. Он был лишь огнем, который сжег единственное, что имело значение.

– Ты сказал, что я в твоей власти... – прошептал Тэхён, утыкаясь лицом в ладонь омеги. – Ты победил. Слышишь? Ты победил.

Он вспомнил слова Чонгука: «Я не жду тепла от огня, который привык только сжигать». Только сейчас, в этой мертвой тишине, Тэхён понял, что огонь без топлива гаснет. Чонгук был его топливом, его надеждой на искупление, его единственным шансом стать человеком.

В ту ночь во дворце не было слышно приказов императора. Слышен был только надрывный, нечеловеческий плач мужчины, который осознал, что своими руками превратил в пепел собственную душу.

Тэхён вышел на балкон, когда небо начало сереть. Он посмотрел на свою империю — огромную, могущественную, ледяную. И он понял, что она ничего не стоит. Без этого тихого голоса, без запаха жасмина, без этих глаз, полных прощения, всё вокруг было лишь грудой мертвого камня.

Он вернулся к постели и лег рядом с омегой, обнимая его остывающее тело. Он закрыл глаза, мечтая лишь об одном — чтобы темнота, которой он так долго служил, наконец поглотила и его самого. Но тьма была милостива к Чонгуку и беспощадна к Тэхёну, оставляя его жить в мире, где больше никогда не взойдет солнце.

Свет погас навсегда. И в этом пепле роз император Ким Тэхён остался один — вечный пленник собственной жестокости, до конца своих дней вдыхающий призрачный аромат жасмина, который теперь пах только смертью.