Мой тиран
Симфония разбитого стекла
Аканэ стояла у двери, затаив дыхание. Боль в вывихнутом пальце пульсировала в такт ударам сердца, горячая и острая, но она служила якорем, не давая сознанию провалиться в спасительное забытье. Внизу Шопен сменился Листом — «Пляска смерти». Таики всегда обладал специфическим чувством юмора, даже когда оставался наедине с собой.
Она знала: замок на двери её спальни был простым, старым механизмом, который Химекава оставил скорее для антуража, полагаясь на её покорность и ремни. Аканэ опустилась на колени, игнорируя тяжесть в животе. Ей нужна была шпилька. Одна из тех, что он сам вкалывал в её волосы, когда заставлял наряжаться к ужину.
Пальцы дрожали, когда она нащупала тонкий металл на прикроватном столике. В голове всплывали уроки из театрального кружка и советы каскадеров со съемок детективов — тогда это казалось забавной игрой, навыком, который никогда не пригодится «хорошей девочке». Теперь от этого зависела её жизнь.
Щелчок. Тихий, почти неразличимый за шумом дождя и раскатами классической музыки. Дверь поддалась.
Аканэ выскользнула в коридор. Дом казался огромным чудовищем, чьи внутренности были залиты мягким, приглушенным светом. Она двигалась босиком, чувствуя холодный паркет подошвами. Каждый скрип половицы казался ей громом.
На лестничной площадке она замерла. Таики сидел внизу, в кресле у камина. Его силуэт, подсвеченный всполохами пламени, выглядел пугающе спокойным. Он читал, изредка поднося к губам бокал с красным вином. В этом была вся его суть — эстетика превыше человечности.
Аканэ знала, что не сможет пройти мимо него к выходу. Парадная дверь была заперта на электронный замок, код от которого знал только он. Оставался единственный шанс — кабинет на втором этаже. Там, за массивной дубовой дверью, скрывался стационарный телефон и, возможно, его второй мобильный.
Она поползла по ковру коридора, стараясь не подниматься выше уровня перил. Добравшись до двери кабинета, она почувствовала прилив отчаяния: заперто. Но в этот раз шпилька не поможет — здесь стоял современный замок.
– Ищешь это, дорогая?
Голос Таики раздался прямо за её спиной. Аканэ вскрикнула и резко обернулась, прижавшись спиной к холодному дереву двери. Он стоял в двух шагах, на его лице не было ярости — только глубокая, почти отеческая печаль. В руке он плавно вращал связку ключей.
– Ты действительно думала, что я не услышу? – он вздохнул, делая шаг вперед. – Аканэ, ты великая актриса, но ты забываешь, что я знаю все твои мизансцены. Твоё дыхание изменилось ещё час назад. Твой пульс... я чувствовал его даже через стену.
– Отпусти меня, Таики, – прошептала она, сползая по двери. – Пожалуйста. Если в тебе осталось хоть что-то человеческое...
– Человеческое? – он рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли веселья. – Человеческое — это слабость. Это то, что заставило Акву бросить тебя. Это то, что заставило нашу мать умереть на полу в луже крови. Я же предлагаю тебе нечто большее. Бессмертие в нашей маленькой пьесе.
Он подошел вплотную и схватил её за поврежденную руку. Аканэ зашипела от боли, слезы брызнули из глаз.
– Ох, ты вывихнула палец? – он поднес её кисть к своим губам, почти нежно осматривая повреждение. – Какая самоотверженность. Ради чего, Аканэ? Ради мира, которому ты не нужна?
– Я нужна себе! – выкрикнула она, пытаясь вырваться. – И я нужна этому ребенку! Не как декорация, а как мать!
– Ты и будешь матерью, – Таики резко дернул её на себя, заставляя подняться. – Но в безопасном, контролируемом мире. Посмотри на себя. Ты напугана, ты ранена. Внешний мир сделает с тобой то же самое, только в сто крат хуже.
Он открыл дверь кабинета и втолкнул её внутрь. Комната была завалена сценариями и наградами, которые теперь казались надгробными памятниками их прошлым жизням.
– Сиди здесь, – приказал он. – Я принесу аптечку. И не пытайся звать на помощь. Телефонная линия отключена еще в прошлом месяце. Я плачу компании за то, чтобы они держали кабель мертвым.
Он вышел, заперев дверь снаружи.
Аканэ упала на стул, тяжело дыша. Её взгляд метался по комнате. Отключен? Он лжет. Он всегда лжет, чтобы лишить её надежды. Она бросилась к столу, схватила трубку — тишина. Глухая, вакуумная тишина. Она швырнула аппарат в стену, и тот разлетелся на куски пластика.
Её взгляд упал на окно. Оно было узким, декоративным, но через него можно было выбраться на козырек террасы. Однако высота... Прыжок с такой высоты для беременной женщины был равносилен самоубийству.
– Думай, Аканэ, думай, – лихорадочно шептала она. – Ты — Аканэ Курокава. Ты можешь просчитать любого персонажа. Кто такой Таики Химекава?
Он — человек, одержимый контролем. Он — актер, который не может жить без зрителя. Он — сын, который ищет в каждой женщине отражение Ай, но боится её света.
Она замерла. Отражение Ай.
В углу кабинета стоял большой сейф. Она знала, что он хранит там самое сокровенное. Не деньги, не документы. Там лежали личные вещи их матери, которые он сумел заполучить через частных коллекционеров и архивы агентства «Lala Lai».
Аканэ подошла к сейфу. Она помнила, как однажды, в минуту редкой откровенности, Таики шептал ей о дате, которая изменила всё. Не дата смерти Ай. Дата её первого большого успеха.
Пальцы быстро набрали комбинацию. Щелчок.
Внутри лежала старая заколка в виде звезды, пара пожелтевших фотографий и... дневник. Не оригинал, скорее копии страниц. Но на самом дне лежал современный смартфон. Личный телефон Таики, который он никогда не носил с собой, боясь слежки.
Аканэ схватила его. Заблокирован. Нужен пароль или отпечаток.
В коридоре послышались шаги. Таики возвращался.
Она быстро засунула телефон за пояс юбки и присела на пол, обхватив колени руками, принимая вид окончательно сломленного человека. Когда ключ повернулся в замке, она уже рыдала — громко, навзрыд, как умела только она.
Таики вошел с чемоданчиком медикаментов. Увидев её в таком состоянии, он смягчился. Его нарциссическая натура требовала не только подчинения, но и раскаяния.
– Ну-ну, тише, – он опустился рядом с ней на пол. – Всё закончилось. Я не злюсь на тебя.
– Я так больше не могу... – всхлипывала она, пряча лицо на его плече. – Пожалуйста, Таики... мне так больно. Рука... и внутри всё горит.
– Сейчас, я сделаю укол обезболивающего, – он открыл аптечку. – Это поможет тебе уснуть. А завтра мы начнем всё сначала.
– Нет, – она подняла на него заплаканные глаза. – Сначала посмотри на меня. Как в тот раз, на сцене. Помнишь? Когда мы играли в «Токийском клинке». Ты сказал, что мои глаза — единственное, ради чего стоит играть.
Таики замер. Воспоминание о сцене было его слабым местом. Искусство было его единственной религией.
– Помню, – тихо ответил он, его взгляд затуманился. – Ты была великолепна. На мгновение я даже забыл, что мы братья и сестры по крови.
– Тогда поцелуй меня, – прошептала она, приближая свое лицо к его лицу. – Как в последний раз. Как будто занавес уже падает.
Это была ловушка. Самая опасная роль в её жизни. Таики, ослепленный собственным эго и её внезапной покорностью, потянулся к ней. В тот момент, когда его губы коснулись её, Аканэ свободной, здоровой рукой выхватила из открытой аптечки скальпель.
Она не собиралась его убивать. Она знала, что не сможет. Но ей нужно было время.
Резким движением она полоснула его по предплечью. Таики вскрикнул, отпрянув. Кровь — настоящая, ярко-алая, не бутафорская — брызнула на его светлую рубашку.
– Ты... – он смотрел на рану с недоверием. – Ты посмела?
– Это не сценарий, Таики! – Аканэ вскочила, удерживая скальпель перед собой. – Это реальность! И в этой реальности ты — чудовище!
Она бросилась к двери, которую он забыл запереть, входя. Таики попытался схватить её, но поскользнулся на собственной крови и задел краем стола раненую руку. Этого мгновения ей хватило.
Она вылетела в коридор и бросилась к лестнице.
– Аканэ! – его голос, теперь полный первобытной ярости, эхом разнесся по дому. – Если ты выйдешь за эту дверь, ты труп! Я найду тебя! Я уничтожу каждого, кто тебе поможет!
Она не слушала. Она уже была внизу. Трясущимися руками она достала украденный телефон. Ей нужен был его отпечаток, но его не было. Зато был экстренный вызов.
Три цифры. Всего три цифры.
– Полиция Токио, слушаю вас, – раздался спокойный голос в трубке.
– Помогите... – выдохнула Аканэ, забиваясь в угол под лестницей. – Район Окутама, старая вилла Химекава... Меня удерживают силой... Я Аканэ Курокава...
– Девушка, говорите громче, вас плохо слышно!
– Помогите! – закричала она, когда тяжелые шаги Таики зазвучали на верхних ступенях. – Он идет! Он убьет меня!
Связь оборвалась. Таики стоял на середине лестницы. Его лицо было бледным, рука обмотана каким-то полотенцем, которое быстро пропитывалось красным. В другой руке он держал тяжелую статуэтку — одну из своих кинопремий.
– Кому ты звонила? – тихо спросил он. – Акве? Своему жалкому рыцарю?
– Я звонила тем, кто закончит это шоу, – Аканэ медленно отступала к кухонному блоку. – Всё кончено, Таики. Полиция уже едет.
Он замер, а затем медленно начал смеяться. Сначала тихо, потом всё громче, пока смех не перешел в кашель.
– Полиция? Сюда? До ближайшего участка сорок минут по горной дороге. В такую грозу — час. Ты думаешь, у нас есть час? У нас есть пять минут, Аканэ. Пять минут на наш финальный диалог.
Он начал спускаться. Каждый его шаг отдавался в её животе острой болью. Ребенок словно чувствовал опасность, исходящую от отца.
– Ты ведь знаешь, почему Аква бросил тебя? – Таики остановился на последней ступеньке. – Не потому, что ты ему надоела. А потому, что ты слишком хорошо его знала. Ты видела тьму внутри него. Но ты не поняла одного: эта тьма — наследственная. Она и во мне. И теперь она будет в этом ребенке.
– Нет, – Аканэ схватила кухонный нож, лежавший на стойке. – Он не будет таким, как ты. Я не позволю.
– Как ты это остановишь? Генетику не обманешь, Аканэ-тян. Мы — дети звезд, которые сгорели слишком рано. Мы обречены нести этот огонь и сжигать всё, к чему прикасаемся.
Он внезапно бросился вперед. Аканэ увернулась, сбивая стулья, пытаясь создать преграду. Таики был ранен, он терял кровь, но адреналин и безумие делали его опасным. Статуэтка врезалась в мраморную столешницу в паре сантиметров от её пальцев, разлетаясь на осколки.
– Ты — моя! – рычал он. – Моя величайшая роль! Мой шедевр!
Они кружили по кухне, как два раненых зверя. Аканэ чувствовала, что силы покидают её. Кровотечение от вывиха, стресс, тяжесть беременности — мир начал плыть перед глазами.
– Таики, остановись... – она прислонилась к стене, тяжело дыша. – Ты ведь любишь меня... ты говорил...
– Любовь — это владение, – он подошел ближе, тяжело дыша. Его глаза были расширены, зрачки съели радужку. – Если я не могу владеть тобой, то никто не сможет. Это же классика, Аканэ. Трагедия всегда заканчивается смертью главных героев.
Он замахнулся для последнего удара. Аканэ зажмурилась, приготовившись к концу.
В этот момент входная дверь содрогнулась от мощного удара. Затем еще раз. Стекло в боковой панели разлетелось вдребезги.
– Полиция! Всем оставаться на местах!
Свет ярких фонарей разрезал полумрак гостиной. Таики замер, его рука со статуэткой медленно опустилась. На мгновение на его лице промелькнуло выражение глубочайшего разочарования — словно статист испортил его лучший дубль.
– Опять спецэффекты не вовремя... – пробормотал он.
В дом ворвались люди в форме. Аканэ почувствовала, как чьи-то сильные руки подхватывают её, уводя в сторону.
– Вы в безопасности, Курокава-сан. Скорая уже здесь.
Она видела, как Таики медленно поднимает руки. Его лицо снова стало маской — маской невинного, раненого человека.
– Помогите мне... – простонал он, картинно оседая на пол. – Она... она сошла с ума... напала на меня... я просто пытался её удержать...
Аканэ смотрела на него и чувствовала только пустоту. Он играл до последнего. Даже сейчас, когда всё рухнуло, он пытался переписать сценарий под себя.
Её несли на носилках к выходу. Холодный дождь ударил в лицо, принося странное облегчение. Рядом суетились врачи, что-то кричали о давлении и угрозе преждевременных родов.
Перед тем как её погрузили в машину, она увидела еще одну фигуру, стоящую у полицейского оцепления. Свет фар выхватил знакомые золотистые волосы и холодные, как лед, глаза с шестиконечными звездами.
Аква.
Он стоял под дождем без зонта, глядя на неё. В его взгляде не было раскаяния или любви. Только расчетливое любопытство исследователя, наблюдающего за результатом эксперимента. Он знал. Он всё это время знал или догадывался, но позволил этому случиться.
Аканэ отвернулась.
– Закройте двери, – попросила она врача.
– Но там ваш бывший муж, он...
– Закройте двери, – повторила она тверже. – Я больше не играю в этой пьесе.
Машина тронулась, унося её прочь от золотой клетки и людей, которые превратили её жизнь в театр теней. Впереди была неизвестность, боль и долгие месяцы судов. Но впервые за долгое время Аканэ Курокава чувствовала, что её дыхание принадлежит ей самой.
Она положила руку на живот. Ребенок толкнулся — сильно, уверенно.
– Мы выживем, – прошептала она в темноту салона. – Мы просто сменим театр.
А за окном Токио продолжал сиять миллионами огней, равнодушный к маленьким трагедиям своих звезд. Шоу должно было продолжаться, но Аканэ Курокава больше не была его частью. Она стала зрителем собственной свободы. И эта роль была самой сложной и самой прекрасной из всех, что ей когда-либо доводилось играть.