← Назад к обзору

Мой тиран

Осколки вечности на дне хрустального кубка

– Ты когда-нибудь задумывалась, Аканэ, почему именно мы? – Таики стоял у панорамного окна их спальни, глядя на то, как утреннее солнце медленно облизывает шпили токийских небоскребов.

Он не оборачивался, но Аканэ чувствовала его взгляд спиной. Это было шестое чувство, выработанное годами жизни в этой золоченой тишине — она знала каждое движение его души, даже когда он молчал.

– Потому что мы оба сломаны в одних и тех же местах, Таики-сан, – ответила она, медленно расчесывая свои длинные синие волосы перед зеркалом. – Другие люди ищут цельности. А мы нашли друг друга в обломках.

Таики подошел сзади. Его руки, всегда холодные и властные, легли ей на плечи. Золотой браслет на запястье Аканэ тихо звякнул, соприкоснувшись с его запонкой. Этот звук стал для неё роднее, чем аплодисменты в театре. Это был звук её реальности.

– Сегодня годовщина твоего возвращения, – прошептал он, целуя её в макушку. – Пять лет с того дня, как ты поняла, что свобода — это всего лишь отсутствие смысла. Ты не жалеешь?

Аканэ отложила расческу и посмотрела на их общее отражение. Она видела взрослую, невероятно красивую женщину с глазами, в которых больше не было лихорадочного поиска чужого одобрения. Там была бездна, такая же глубокая, как у человека, стоящего за её спиной.

– Жалеть о вечности — значит признавать её конечность, – произнесла она, поворачиваясь к нему. – Моя любовь к тебе, Таики... она не похожа на те чувства, о которых пишут в сценариях. Она похожа на гравитацию. Она просто есть, и от неё невозможно убежать, не перестав существовать.

Таики улыбнулся — той самой редкой, почти человеческой улыбкой, которую он берег только для неё и Акиры.

– Внизу уже ждут, – сказал он, отступая на шаг. – Кабураги прислал контракт на твой новый сольный проект. Он хочет, чтобы ты сыграла Медею.

– Медея... – Аканэ приподняла бровь. – Женщина, которая уничтожила всё ради своей любви и ненависти. Ироничный выбор.

– Он знает, что только ты сможешь передать эту... одержимость, – Таики протянул ей руку. – Идем. Акира уже завтракает, он ждет, когда мама пожелает ему доброго утра.

Спускаясь по широкой мраморной лестнице, Аканэ ловила себя на мысли, что её жизнь превратилась в идеальный перформанс. Но, в отличие от сцены, здесь не было антрактов. Она любила Таики — это была горькая, тяжелая правда. Она любила его за ту тьму, которую он в ней открыл, за ту безопасность, которую он создал ценой её воли, и за то, что он был единственным, кто видел её настоящую, когда маски Ай Хошино окончательно истлели.

В столовой Акира, уже заметно подросший и пугающе похожий на отца выражением глаз, сосредоточенно ел омлет. Увидев родителей, он просиял.

– Мама, папа! Смотрите, я нарисовал наш дом! – мальчик протянул лист бумаги.

Аканэ взяла рисунок. На нем был изображен огромный замок, окруженный высокими стенами, а внутри — три маленькие фигурки. Стены были нарисованы очень густо, почти черным карандашом.

– Почему стены такие толстые, Акира? – спросила Аканэ, погладив сына по голове.

– Чтобы никто не вошел, – серьезно ответил ребенок. – И чтобы мы никогда не потерялись.

Таики и Аканэ переглянулись. В этом коротком взгляде было всё: их общее прошлое, их преступления и их извращенная гордость за то, что они создали.

– Он настоящий Химэкава, – сухо заметил Таики, садясь во главе стола.

Позже, когда Таики уехал на студию, а Акира ушел на занятия с репетитором, в особняке воцарилась та особая тишина, которую Аканэ называла «временем призраков». Она сидела в оранжерее, глядя на экзотические цветы, которые могли расти только в этих искусственно созданных условиях.

Звонок в дверь нарушил тишину. Слуги доложили о посетителе, которого она не ожидала увидеть здесь никогда.

– Пусть войдет, – сказала Аканэ, поправляя платье.

Аквамарин Хошино выглядел старше. В его взгляде больше не было той яростной жажды мести, которая вела его раньше. Осталась лишь усталость и какая-то болезненная настороженность.

– Ты всё-таки пришел, – Аканэ указала на кресло напротив. – Таики-сан будет недоволен, если узнает.

– Мне плевать на его недовольство, Аканэ, – Аква сел, не снимая пальто. – Я пришел не как твой бывший муж или коллега. Я пришел спросить: ты всё еще там? Внутри этой оболочки?

Аканэ рассмеялась — легко и мелодично.

– «Внутри»? Аква-кун, ты всегда был склонен к драматизму. Я здесь. Я счастлива. У меня есть семья, которую я защищаю.

– Защищаешь? – Аква подался вперед, его глаза сверкнули. – Ты живешь в клетке с человеком, который воспользовался твоим надломом. Ты носишь его клеймо на руке! Кана плачет каждый раз, когда видит твои новые фото в журналах. Она видит то, чего не видят другие — твою смерть как личности.

– Кана видит то, что хочет видеть, – Аканэ посмотрела на свои руки, на золотой браслет, блестящий в лучах солнца. – Она видит рабство, потому что сама боится потерять свою хрупкую свободу. А я... я вижу фундамент.

– Фундамент, построенный на насилии и контроле? – Аква покачал головой. – Аканэ, я могу помочь. У меня есть доказательства его махинаций с контрактами Лалы-лай. Я могу разрушить его империю за неделю. Тебе нужно только сказать слово.

Аканэ медленно встала. Она подошла к Акве и положила руку ему на плечо. Её прикосновение было невесомым, но Аква вздрогнул.

– Ты хочешь «спасти» меня, Аква-кун? Снова? – Её голос стал тихим и глубоким. – Но ты забываешь одну вещь. Пять лет назад, когда я сбежала и стояла под дождем, я поняла главное. Ты любил во мне актрису, способную стать Ай. Мир любил во мне талант. И только Таики... Таики полюбил во мне ту пустоту, которую я сама в себе ненавидела.

– Это не любовь, это патология, – отрезал Аква.

– Может быть, – она пожала плечами. – Но эта патология вечна. Если ты разрушишь его империю, я построю её заново из пепла. Если ты посадишь его в тюрьму, я буду сидеть у ворот, пока меня не пустят к нему. Ты не понимаешь, Аква... я не его жертва. Я его добровольное продолжение.

Аква смотрел на неё с ужасом. Он искал в её лице признаки манипуляции, признаки того, что она играет роль, чтобы защитить себя. Но он видел только абсолютную, непоколебимую искренность.

– Ты действительно любишь его, – это был не вопрос, а горькое признание поражения.

– Больше, чем саму себя, – подтвердила Аканэ. – Потому что без него «себя» просто не существует. Он — мой сценарист, мой режиссер и мой единственный зритель.

– Тогда мне здесь нечего делать, – Аква встал. – Я надеялся, что в тебе осталось хоть немного той девушки, которая хотела изменить мир.

– Та девушка совершила самоубийство на мосту, Аква-кун. Ты просто не заметил, как это произошло.

Когда Аква ушел, Аканэ долго стояла в холле, глядя на закрытую дверь. Она чувствовала странное облегчение. Последняя нить, связывавшая её с прошлым, наконец-то оборвалась.

Вечером, когда Таики вернулся домой, он сразу почувствовал перемену в атмосфере. Он нашел Аканэ в гостиной — она сидела у камина, глядя на огонь.

– Аква приходил, – сказала она, не оборачиваясь.

Таики замер. Его тело мгновенно напряглось, глаза опасно сузились.

– И? Ты устроила ему сцену прощания?

Аканэ встала, подошла к нему и обняла за талию, прижимаясь всем телом.

– Я сказала ему, что его спасение запоздало на целую жизнь. И что я никогда не оставлю тебя, даже если мир рухнет.

Таики расслабился. Он обхватил её лицо ладонями, заставляя смотреть на него.

– Ты ведь знаешь, что я бы не отпустил тебя? Даже если бы ты умоляла?

– Знаю, – Аканэ улыбнулась, и в этой улыбке было нечто божественное и одновременно дьявольское. – Но самое прекрасное в том, что мне больше не нужно умолять.

Он поцеловал её — долго, жадно, с той самой собственнической страстью, которая когда-то пугала её, а теперь была необходима как воздух. В этом поцелуе не было нежности, только подтверждение их неразрывного контракта, подписанного кровью и слезами.

– Я привез тебе подарок, – Таики достал из кармана маленькую коробочку.

Внутри лежал ключ. Маленький, изящный, сделанный из того же золота, что и браслет на её руке.

– Это от твоего замка, – сказал он, наблюдая за её реакцией. – Теперь ты можешь снять его в любой момент. Я даю тебе это право.

Аканэ взяла ключ. Она посмотрела на него, потом на браслет, а затем... подошла к камину и бросила золото прямо в раскаленные угли.

– Зачем мне ключ от двери, которую я сама заперла изнутри? – спросила она, поворачиваясь к нему.

Таики смотрел на неё с нескрываемым восхищением. В этот момент он понял, что его победа окончательна. Он не просто сломал её — он пересоздал её по своему образу и подобию.

– Ты безумна, Аканэ, – прошептал он, притягивая её к себе.

– Мы оба безумны, Таики-сан. И в этом наше спасение.

Ночью, когда весь дом погрузился в сон, Аканэ лежала в объятиях Таики, слушая его мерное дыхание. На её запястье всё еще был браслет — раскаленный металл в камине был лишь жестом, у неё был еще один, настоящий, который она никогда не снимет.

Она думала об Акве, о Кане, о том мире «света», который они пытались ей навязать. Для них любовь была свободой, ростом, светом. Для Аканэ любовь стала тотальным поглощением, растворением в воле другого человека, абсолютной зависимостью, которая дарила ей покой.

Она знала, что люди снаружи будут называть это трагедией. Они будут писать статьи о «пропавшем таланте» и «жертве домашнего тирана». Но они никогда не поймут той сладостной боли, которую она испытывала, принадлежа ему.

Аканэ закрыла глаза. Перед ней возник образ Медеи — женщины, которая сожгла все мосты ради мужчины. Она понимала её как никто другой.

– Моя любовь к тебе вечна, Таики, – прошептала она в темноту. – Потому что она сильнее моей воли, сильнее моей жизни и сильнее самой смерти.

В тишине комнаты ей показалось, что стены особняка согласно вздохнули. Золотая клетка превратилась в храм, где она была одновременно и жрицей, и жертвой. И это была самая лучшая роль, которую ей когда-либо доводилось играть.

Утром она проснется, наденет маску идеальной жены, поцелует сына и отправится на репетицию, чтобы показать миру свою «Медею». И никто не догадается, что на сцене она будет не играть, а просто жить. Потому что её реальность давно превзошла любой, даже самый смелый сценарий.

Любовь — это не когда тебя отпускают лететь. Любовь — это когда тебя держат так крепко, что у тебя вырастают новые крылья, способные летать только в замкнутом пространстве. И Аканэ Курокава наконец-то научилась летать.

– Спи, мой тюремщик, – улыбнулась она, закрывая глаза. – Спи, мой бог. Мы будем вместе, пока не погаснет последняя звезда. И даже тогда я не отпущу твою руку.

За окном начинался новый день, но в их мире время остановилось навсегда. В золотом сиянии их общей тьмы, где двое стали одним, а свобода стала самым ненужным из всех даров мира.