← Назад к обзору

моя

Оскал милосердия и шёлк простыней

В спальне Клауса Майклсона в его новом особняке на окраине Форкса всегда царил полумрак, разбавляемый лишь неровным светом камина. Воздух здесь был густым от аромата дорогого бурбона, старой бумаги и того специфического, электрического запаха, который исходил от Виктории. Она была подобна запертой молнии, даже когда лежала неподвижно.

Виктория растянулась на шелковых простынях цвета воронова крыла, ее огненные волосы разметались по подушкам, напоминая пятна крови на черном мраморе. На ней не было ничего, кроме тонкого одеяла, которое она лениво натягивала на бедра. Клаус сидел рядом, прислонившись спиной к резному изголовью кровати, и задумчиво перебирал пальцами пряди ее волос. В другой руке он держал бокал, в котором плескалась густая, темная жидкость.

– Знаешь, Никлаус, – она заговорила первой, ее голос был хриплым и мягким, как кошачье мурлыканье после удачной охоты. – Я поймала себя на очень странной мысли. Почти пугающей.

Клаус усмехнулся, не открывая глаз. Его лицо в свете камина казалось высеченным из золотистого камня, а на губах играла та самая полуулыбка, которая заставляла королей дрожать, а женщин — терять рассудок.

– Пугающая мысль в твоей голове — это обычно чей-то смертный приговор, любовь моя. Просвети меня. Кто сегодня удостоился чести быть в твоем списке?

Виктория приподнялась на локтях, глядя на него снизу вверх. Ее рубиновые глаза в полумраке казались почти черными.

– Никто. В том-то и дело. Я думала о Калленах. О Эдварде, о его драгоценной Белле.

Пальцы Клауса на мгновение замерли. Он медленно открыл глаза, и в них вспыхнуло искреннее любопытство.

– Неужели? Я думал, мы закрыли эту главу, когда я едва не оторвал голову их «ясновидящей» сестрице за то, что она слишком пристально на нас смотрела.

– Мы закрыли главу войны, – Виктория провела ногтем по его предплечью, оставляя белую полосу, которая тут же исчезла. – Но я чувствую... странный избыток покоя. Ты дал мне всё, о чем я не смела мечтать. Безопасность, силу, и, – она сделала паузу, ее взгляд смягчился, – тебя. Моя месть больше не кормит меня. Она кажется... несвежей. Как старая кровь.

Клаус поставил бокал на тумбочку и полностью развернулся к ней, притягивая ее ближе к себе. Его рука легла ей на талию, властно и нежно одновременно.

– К чему ты клонишь, Виктория? Ты хочешь пригласить их на чай и обсудить тонкости вегетарианской диеты?

Она тихо рассмеялась, уткнувшись носом в его шею.

– Нет. Я хочу извиниться.

Клаус замер. Несколько секунд в комнате слышалось только потрескивание дров в камине. Затем он откинул голову назад и издал короткий, лающий смешок.

– Извиниться? Ты? Виктория, которая едва не сожгла этот город дотла? Ты хочешь пойти к этому святоше Карлайлу и сказать «простите, я была неправа, когда пыталась выпотрошить вашу невестку»?

– Именно так, – она серьезно посмотрела на него, отстранившись. – Не ради них. Ради себя. Я хочу оставить этот пепел позади. Я не хочу, чтобы при встрече в лесу они скалились на меня, а я — на них. Я хочу, чтобы они знали: я выше этого. Теперь, когда у меня есть ты, их маленькая драма с человеческой девчонкой кажется мне детской игрой в песочнице. Извинение — это последний гвоздь в гроб моей одержимости Джеймсом.

Клаус внимательно изучал ее лицо. Он искал в нем признаки слабости, но видел лишь ледяную решимость и новую, пугающую зрелость. Она больше не была раненым зверем, мечущимся в поисках крови. Она становилась королевой, которая сама выбирает, кому даровать помилование.

– Моя королева не должна извиняться перед челядью, – произнес он тихим, опасным голосом, притягивая ее лицо к своему так близко, что их дыхание смешалось. – Помни, кто ты. Ты та, кто выстояла против Первородного. Ты та, кто делит постель с гибридом, которого боятся легенды. Извинения — это удел тех, кто ищет одобрения. Тебе оно не нужно.

– Я не ищу одобрения, Никлаус, – она запустила пальцы в его кудри, слегка оттягивая их назад. – Я ищу завершения. Я хочу посмотреть в глаза Эдварду и увидеть там не страх перед тобой, а его собственное ничтожество по сравнению с тем, кем я стала. Мое извинение будет для них тяжелее, чем любой мой удар. Это будет высшее проявление моего презрения, замаскированное под вежливость.

Клаус прищурился, и в его глазах блеснуло одобрение. Эта логика была ему понятна. Это была логика Майклсонов — использовать добродетель как клинок.

– Значит, ты хочешь устроить им психологическую пытку под видом акта милосердия? – он улыбнулся, обнажая клыки. – О, любовь моя, ты учишься быстрее, чем я думал. Это чертовски изысканно.

– Так ты не против? – она прикусила губу, глядя на него с вызовом.

– Я никогда не буду против того, что доставляет тебе удовольствие, – Клаус перехватил ее руки, прижимая их к подушке над ее головой. – Если ты хочешь пойти туда и раздавить их своей внезапной добротой — иди. Но помни: если кто-то из них посмеет хотя бы неверно вздохнуть в твоем присутствии, я не просто вмешаюсь. Я сотру их дом с лица земли вместе со всеми их моральными принципами.

Виктория довольно замурлыкала, выгибаясь навстречу его телу.

– Я справлюсь, Никлаус. Я теперь не та ищейка, которая пряталась в тенях.

– Я знаю, – он коснулся губами ее виска. – Но планы на будущее... Раз уж мы заговорили о завершении дел. Форкс начинает мне надоедать. Слишком много дождя и слишком мало... жизни.

– У тебя есть предложения? – она приподняла бровь.

– У меня есть целый мир, Виктория. Новый Орлеан, где улицы пахнут джазом и кровью. Рим, где камни помнят времена, когда я был моложе и еще более безрассуден. Париж... – он провел носом по ее щеке. – Я хочу показать тебе места, где ты не будешь прятаться. Где мы будем ходить при свете дня, и люди будут склонять головы, не понимая, почему их сердца замирают от ужаса и восхищения.

Виктория затаила дыхание. Образ их двоих, идущих по залитой солнцем площади где-нибудь в Европе, казался ей чем-то нереальным, но с Клаусом всё становилось возможным.

– Ты действительно возьмешь меня с собой? Не как трофей?

Клаус отстранился и посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде была такая честность, которая редко посещала его тысячелетнюю душу.

– Ты никогда не была трофеем, Виктория. Ты — мой равный партнер. Моя ярость, облеченная в рыжий шелк. Я не ищу спутницу, которая будет молчать. Мне нужна та, кто подожжет мир вместе со мной, если нам станет скучно.

Она улыбнулась — на этот раз искренне, без тени хищности.

– Тогда завтра я покончу с Калленами. А послезавтра... послезавтра мы уедем отсюда.

– Идет, – Клаус перевернул ее, оказываясь сверху. – Но раз уж ты решила завтра быть такой... добродетельной, сегодня ночью я требую, чтобы ты была абсолютно, невыносимо грешной.

Виктория обхватила его ногами, притягивая к себе для поцелуя, который обещал быть долгим.

– С этим у меня никогда не было проблем, Никлаус.

В камине догорело полено, рассыпавшись искрами, но в спальне Первородного гибрида огонь только начинал разгораться. Два хищника, нашедшие друг друга в холодном лесу, теперь строили планы на мир, который еще не знал, что его ждет. Виктория обрела не просто счастье — она обрела свободу быть собой, а Клаус Майклсон наконец нашел ту, ради которой стоило не просто завоевывать мир, но и делить его пополам.

Где-то далеко в лесу выли волки, предчувствуя перемены, но здесь, в коконе из шелка и древней силы, существовало только «сейчас». И это «сейчас» на вкус было как самая сладкая победа.