Моя душа
Анатомия неизбежности
Ледяная вода из-под крана обожгла лицо, но так и не смогла смыть липкое, въевшееся в поры ощущение чужого присутствия. Чонгук стоял над раковиной, судорожно вцепившись побелевшими пальцами в скользкий фаянс, и смотрел на свое отражение в мутном зеркале. Губы были искусаны до крови, под глазами залегли темные тени, а воротник белой форменной рубашки жалобно топорщился — на месте оторванной Тэхёном пуговицы зияла рваная прореха, обнажая беззащитную полоску бледной кожи.
Он просидел на полу санузла еще добрых полчаса после того, как затихли шаги Кима. В ушах все еще звенел металлический щелчок ремня, перед глазами стоял тяжелый, хищный взгляд миндалевидных глаз, а в носу намертво застрял горький, удушливый запах табака и альфьего превосходства.
С трудом выпрямившись, омега подобрал с пола раздавленную пуговицу — жалкий осколок перламутрового пластика — и спрятал ее на дно кармана. Ему казалось, что если кто-то увидит этот дефект в его форме, то мгновенно догадается обо всем, что здесь едва не произошло.
Дорога домой прошла как в дурном тумане. Автобус трясло на вечерних выбоинах, неоновые вывески Сеула расплывались за окном влажными пятнами, а Чонгук сидел, сжавшись в углу на заднем сиденье, и прижимал к груди свой потрепанный рюкзак, словно тот мог служить щитом от надвигающейся катастрофы.
«Твоя мать завтра же вылетит из клиники...»
Эти слова звучали в его голове погребальным набатом. Ким Тэхён не блефовал. Он никогда не бросал угроз на ветер. Частный медицинский центр «Хансон», где мама Чонгука уже полгода находилась на поддерживающей терапии после сложнейшей операции на сердце, действительно целиком спонсировался благотворительным фондом «Ким Групп». Один звонок наследника этой империи — и капельницы отключат, медицинские карты перечеркнут красным штампом об отказе в обслуживании, а слабую, едва начавшую дышать без аппаратов женщину просто выставят на улицу.
У них не было денег даже на банальные обезболивающие, не говоря уже о миллионных счетах за интенсивную терапию. Чонгук учился в академии «Апекс» ради нее. Терпел насмешки, высокомерные взгляды золотой молодежи, ядовитые шепотки за спиной — только ради диплома, который открыл бы перед ним двери нормальных компаний.
Но теперь капкан захлопнулся. Ким держал в руках не просто его гордость — он держал жизнь самого дорогого для Чонгука человека.
Ночь прошла без сна. Чонгук лежал на жестком матрасе в своей крошечной комнатке, глядя на полоску фонарного света на потолке, и вздрагивал от каждого шороха за окном. Тело ныло от пережитого напряжения, а в мыслях крутилось лишь одно воспоминание: как он стоял на коленях, глядя на начищенную кожаную обувь Тэхёна, чувствуя холод пола сквозь ткань брюк и леденящую сталь чужой ладони на своем затылке.
Утром он встал за два часа до будильника. Дрожащими руками достал иголку с ниткой, кое-как пришил запасную пуговицу к воротнику, надел серый форменный пиджак и застегнул его на все пуговицы, пряча шею под тугим воротником. В зеркале на него смотрел призрак: серая кожа, потухший взгляд, лихорадочный румянец на скулах.
Перед выходом он задержался у входной двери, на секунду прижавшись лбом к холодному дверному косяку. Бежать было некуда. Пропустить занятия — значило спровоцировать Тэхёна на немедленное исполнение угрозы.
Академия встретила его привычным, слепящим блеском стеклянных атриумов. Роскошные спорткары один за другим подъезжали к широкой парадной лестнице, выпуская детей сенаторов, медиамагнатов и нефтяных королей. Все они переговаривались, смеялись, обменивались новостями о закрытых вечеринках, и никто не обращал внимания на тихого омегу, который шел вдоль стены, опустив голову в пол.
Коридор второго этажа. Ряд индивидуальных металлических шкафчиков с хромированными номерами.
Чонгук замедлил шаг, когда до его шкафчика оставалось около двадцати метров. Сердце предательски пропустило удар, а затем заколотилось с такой силой, что в висках застучала кровь.
Тэхён был там.
Он стоял, небрежно прислонившись плечом к соседнему шкафчику, скрестив длинные ноги в идеально выглаженных брюках. В руках альфа крутил серебристую зажигалку с гравировкой семейного герба, тихо пощелкивая крышкой: щелк — пламя, щелк — темнота. Вокруг него образовалась невидимая мертвая зона: студенты, обычно шумно заполнявшие коридор перед первым звонком, инстинктивно обходили его стороной, затихая и бросая опасливые взгляды. Никто не смел нарушать личное пространство наследника корпорации.
Рядом с ним стояли двое его постоянных спутников из класса «А» — альфы из правящей школьной верхушки, но Тэхён явно не слушал то, о чем они говорили. Его взгляд был устремлен в конец коридора. На Чонгука.
Как только их глаза встретились, Тэхён перестал щелкать зажигалкой и убрал ее в карман пиджака. Тонкая, едва заметная тень удовлетворения скользнула по его губам.
– Свободны, – не оборачиваясь, бросил Тэхён своим приятелям.
Те замолчали на полуслове, понимающе переглянулись и без единого вопроса растворились в толпе. Тэхён остался один, неотрывно наблюдая за тем, как Чонгук на негнущихся ногах преодолевает оставшиеся метры. Каждый шаг давался омеге с нечеловеческим трудом, словно воздух вокруг превратился в вязкую смолу.
– Ты пунктуален, Чонгук-и, – негромко произнес Тэхён, когда парень остановился в полутора метрах от него, не смея поднять взгляд выше его шелкового галстука. – Приятно видеть, что ты умеешь слушать старших.
– Доброе утро... сонбэним, – едва слышно прошептал Чонгук. Голос сорвался, выдавая панический ужас.
Тэхён тихо усмехнулся. Этот звук заставил Чонгука внутренне сжаться. Альфа сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до критической. От него снова пахнуло горьким табаком, холодным сандалом и той самой тяжелой, давящей волной феромонов, которая мгновенно лишала омегу воли к сопротивлению.
– Сонбэним? – протянул Тэхён с насмешливой интонацией. Он протянул руку и аккуратно, кончиками двух пальцев, зацепил лацкан пиджака Чонгука. – Какая трогательная вежливость. А вчера ты был куда более дерзким. «Я тебе не принадлежу», – передразнил он, понизив голос до интимного шепота, предназначавшегося только им двоим. – Помнишь свои слова?
– Пожалуйста... вокруг люди, – Чонгук зажмурился, чувствуя, как его плечи мелко подрагивают.
– И что они сделают? – абсолютно искренне, с ледяным пренебрежением поинтересовался Ким. – Подойдут и спросят, почему ты так бледнеешь рядом со мной? Попробуют защитить тебя? Хочешь проверить? Позови кого-нибудь. Вон, староста идет. Крикни ему.
Чонгук судорожно сглотнул ком в горле и покачал головой. Он знал ответ. Староста просто ускорит шаг и сделает вид, что разглядывает расписание на планшете. Никто в этом здании не станет рисковать положением своей семьи ради безродного стипендиата.
– Вот именно, – Тэхён скользнул пальцами выше, касаясь воротника рубашки. Его ноготь задел свежие нитки на пришитой пуговице. – Сам пришивал? Криво. Но похвально, что ты пытался спрятать то, что я испортил.
– Отойди от меня, – из последних сил попросил Чонгук, чувствуя, как по спине стекает холодная капля пота. – Скоро начнется урок истории искусств. Мистер Пак не пустит после звонка.
– Мистер Пак начнет урок тогда, когда я сочту нужным туда явиться, – ровным тоном отрезал альфа.
Он приблизился вплотную, так что Чонгук почувствовал тепло его тела сквозь ткань школьной формы. Тэхён наклонился к самому его уху, и его тихое дыхание обожгло чувствительную кожу за мочкой, где начинала слабо пульсировать железа. Запах альфы стал гуще, плотнее, накрывая омегу душным куполом.
– Твоя мать сегодня хорошо себя чувствует, – почти ласково прошептал Тэхён. – Утренний обход показал стабилизацию давления. Ей даже назначили новый немецкий препарат для укрепления сосудов. Знаешь, сколько стоит одна ампула?
Чонгук судорожно вздохнул, его пальцы впились в лямки рюкзака с такой силой, что ногти побелели.
– Тэхён... не надо...
– Больше трех тысяч долларов, Чонгук-и, – продолжил Ким, словно не слыша его мольбы. – Фонд утвердил оплату курса на три месяца вперед. Но платеж проходит ежедневными траншами. Понимаешь механику? Один сбой в системе — и поставку лекарств отменят. Врачам придется развести руками. Сердце — такой хрупкий орган. Оно может не выдержать перепада.
Слезы бессильной ярости и смертельного страха обожгли веки Чонгука. Он открыл глаза и посмотрел прямо в лицо Тэхёну. В этих идеальных чертах, в темных, глубоких омутах глаз не было ни капли раскаяния — лишь холодный расчет и абсолютная, извращенная уверенность в своей безнаказанности.
– Чего ты хочешь? – хрипло спросил Чонгук. – Скажи прямо. Что мне сделать, чтобы ты оставил мою семью в покое?
Тэхён медленно улыбнулся. Это была улыбка человека, который только что заставил противника сделать единственный, заранее просчитанный и губительный ход.
– В покое? – переспросил он, легонько похлопав омегу по щеке прохладной ладонью. – Никогда. Ты слишком красив, когда дрожишь от ужаса, чтобы я просто так отпустил тебя. Но насчет того, чего я хочу... ты прекрасно знаешь. Мы вчера не закончили наш разговор.
Металлический шкафчик за спиной Чонгука глухо загудел, когда Тэхён оперся о него ладонью прямо над плечом парня, окончательно отрезая пути к отступлению.
– Большая перемена, – распорядился альфа, и в его голосе больше не осталось насмешливости — только сухая, приказная сталь. – Архитектурный флигель, пятый этаж. Старая студия скульптуры. Туда никто не заходит с прошлого семестра. Если ты опоздаешь хоть на минуту, я сделаю один звонок в клинику. Ты меня понял?
– Студия... там же закрыто, – попытался возразить Чонгук пересохшими губами.
– Ключ у меня, – Тэхён достал из кармана тяжелый латунный ключ с деревянной биркой и небрежно опустил его в нагрудный карман пиджака Чонгука, нарочно задев пальцами ткань над сердцем, которое билось как птица в силках. – Дверь откроешь сам. И будешь ждать меня внутри. На коленях.
Прозвенел громкий, пронзительный звонок на первый урок, эхом прокатившись по опустевшему коридору.
Тэхён отстранился, одернул свой идеально сидящий пиджак и посмотрел на Чонгука долгим, собственническим взглядом, в котором горел неприкрытый, темный огонь.
– Не разочаруй меня, Чонгук-и, – бросил он напоследок и, развернувшись, неторопливой походкой направился в сторону аудиторий.
Чонгук остался стоять у шкафчика, медленно сползая по металлической дверце вниз, пока спина снова не нащупала опору. В груди саднило от нехватки воздуха. В нагрудном кармане, прямо напротив бешено колотящегося сердца, тяжелым холодным грузом лежал ключ от старой студии.
***
Первые три пары прошли для Чонгука словно в кошмарном бреду. Он механически перелистывал страницы учебников, что-то записывал в тетрадь дрожащей рукой, но не слышал ни слова из того, что говорили преподаватели. Перед глазами стояли стрелки настенных часов в лекционном зале. Они двигались с неумолимой, садистской скоростью, приближая большую сорокаминутную перемену.
Рядом сидящие студенты перешептывались, обсуждали предстоящие выходные и планы на поездки за границу. Их мир был полон беззаботного блеска, вечеринок и дорогих машин. Мир Чонгука в этот момент сжимался до размеров крошечной темной комнаты на пятом этаже и неумолимо надвигающегося унижения.
Он думал о побеге. Всерьез думал. Встать прямо посреди лекции, схватить сумку, выбежать через пожарный выход, добежать до станции метро и уехать на другой конец города. Спрятаться.
Но куда? К матери в больничную палату? Чтобы через час туда вошли судебные приставы и охрана фонда Кима? К кому обратиться за помощью? В полицию? Отец Тэхёна ужинал с генеральным прокурором каждые вторые выходные. Для этой системы Чонгук был пылью, мелким мусором, который сотрут с полированного гранита и даже не заметят следа.
Когда прозвучал звонок, возвещающий о начале большой перемены, весь корпус наполнился гулом сотен голосов. Студенты хлынули в столовую и во внутренний двор.
Чонгук медленно сложил тетради в рюкзак. Руки слушались плохо, мелкая дрожь не прекращалась ни на секунду. Он вышел из аудитории и, стараясь не привлекать внимания, свернул в северную галерею, которая вела к старому архитектурному флигелю.
Здесь было тихо. Этот корпус академии построили еще в прошлом веке, и сейчас большинство помещений на верхних этажах использовались как склады или мастерские для редких практических занятий. Чем выше поднимался Чонгук по широкой винтовой лестнице, тем холоднее становился воздух. Шаги гулко отдавались от каменных ступеней, пылинки кружились в косых лучах полуденного солнца, пробивавшихся сквозь высокие арочные окна.
Пятый этаж встретил его мертвой тишиной и запахом сухой штукатурки, гипса и старого дерева.
В конце длинного коридора виднелась массивная двустворчатая дверь студии скульптуры. Чонгук подошел к ней, чувствуя, как ноги подкашиваются от накатившей слабости. Он достал из нагрудного кармана латунный ключ. Металл согрелся от тепла его тела, но казался ядовитым.
Ключ с трудом вошел в старую скважину. Раздался протяжный, сухой скрежет провернувшегося механизма.
Чонгук толкнул тяжелую дверь и вошел внутрь.
Студия была огромной, с полукруглым стеклянным куполом на потолке, сквозь который лился рассеянный серый свет. Повсюду стояли незаконченные гипсовые статуи, покрытые белыми простынями, словно молчаливые призраки, застывшие во времени. В воздухе витал запах мраморной пыли, глины и льняного масла. Посередине комнаты возвышался деревянный подиум для натурщиков, а рядом стоял массивный кожаный диван с потертыми подлокотниками — видимо, оставшийся здесь со времен, когда мастерскую занимали именитые преподаватели.
Омега медленно прошел в центр комнаты. Дверь за его спиной оставалась приоткрытой.
«И будешь ждать меня внутри. На коленях».
Приказ Тэхёна эхом отозвался в висках. Чонгук посмотрел на дощатый пол, покрытый тонким слоем белесой пыли. Гордость, остатки человеческого достоинства вопили, требовали остаться стоять, дать пощечину, закричать, разбить окно. Но перед глазами тут же всплывало бледное лицо матери, опутанное прозрачными трубками капельниц, и монотонный писк кардиомонитора.
«Прости меня, мама...» – пронеслось в голове, когда колени снова коснулись пола.
Холод дерева прожег ткань брюк. Чонгук опустил голову, глядя на свои сцепленные в замок пальцы. Слезы медленно, одна за другой, покатились по щекам, оставляя темные влажные круги на пыльных досках. Он чувствовал себя сломанным, растоптанным, превращенным в безвольную вещь.
Минуты ожидания превратились в пытку. Тишина давила на барабанные перепонки, прерываемая лишь судорожными, рваными вздохами омеги. Каждый скрип старых стропил под куполом заставлял его вздрагивать всем телом.
А затем в коридоре послышались шаги.
Размеренные, тяжелые, неторопливые. Шаги хищника, который знает, что добыча заперта и бежать ей некуда.
Дверь студии медленно открылась шире и с глухим стуком захлопнулась. Щелкнул замок — Тэхён запер ее изнутри, повернув ключ.
– Умница, – раздался знакомый, бархатный баритон, в котором звенело неприкрытое торжество.
Чонгук не поднял головы. Он сжался еще сильнее, пряча лицо в ладонях, пытаясь отгородиться от надвигающегося кошмара.
Звук шагов приблизился. Тэхён остановился прямо перед ним. От него снова пахнуло горьким табаком — видимо, он курил на лестничной площадке перед тем, как подняться сюда. Доминантная аура альфы заполнила собой все огромное пространство мастерской, вытесняя запах пыли и гипса.
– Посмотри на меня, – тихо приказал Тэхён.
Чонгук замер, судорожно сжимая пальцы. Он не мог. Если он посмотрит в эти глаза сейчас, он окончательно перестанет существовать.
– Чонгук.
В голосе альфы скользнула опасная нота. Через секунду сильная рука в черной кожаной перчатке легла ему на затылок, пальцы сжались на темных прядях и плавно, но с неоспоримой силой потянули назад.
Чонгуку пришлось запрокинуть голову. Его заплаканное, искаженное мукой лицо оказалось открыто взгляду Кима.
Тэхён стоял над ним, расстегнув пиджак и ослабив узел галстука. В полумраке студии его миндалевидные глаза казались абсолютно черными, без зрачков, и в них плескалось темное, больное упоение. Он медленно скользнул взглядом по влажным щекам омеги, по его приоткрытым, дрожащим губам, по натянутой тонкой шее, на которой судорожно дергался кадык.
– Ты плачешь, – констатировал Тэхён почти мягко, свободной рукой проводя пальцем в перчатке по щеке Чонгука, стирая соленую дорожку. – Почему? Разве я требую от тебя чего-то невозможного?
– Для тебя это просто игра... – сдавленно выдохнул Чонгук, чувствуя, как кожа альфы обжигает холодом даже сквозь тонкую лайку перчатки. – Ты просто хочешь сломать меня.
– Конечно, – не стал отрицать Тэхён, и от этой прямодушной жестокости Чонгука прошиб ледяной озноб. – Ты ведь думал, что особенный. Что сможешь пройти мимо меня, опустив глазки, и остаться чистеньким. Но в моем мире нет чистых, Чонгук-и. Здесь либо ты покупаешь, либо покупают тебя. Твою цену я уже заплатил. Твоя мать дышит только потому, что я позволяю ей дышать.
Хватка на волосах чуть усилилась, заставляя Чонгука издать жалобный, придушенный стон.
– А теперь ты отработаешь этот долг, – Ким опустил руку к пряжке своего ремня. Металл сухо щелкнул в звенящей тишине. – Ты помнишь, на чем нас вчера прервали?
Чонгук зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули разноцветные круги. Внутренности скрутило спазмом от накатившей тошноты и дикого, животного ужаса. Все внутри сопротивлялось, кричало, умоляло о пощаде, но образ больничной палаты стоял перед мысленным взором несокрушимой стеной.
– Тэхён... умоляю... – прошептал он в последний раз, уже зная, что ответа не будет.
– Открой глаза, – скомандовал альфа, его голос стал жестким, не терпящим возражений. – Смотри на меня. И открой рот.
Чонгук медленно разлепил мокрые ресницы. Тэхён возвышался над ним, холодный, безупречный и абсолютно безжалостный. Пальцы альфы потянули ремень из петель, ткань брюк натянулась.
В мастерской застыли гипсовые боги и герои древности, слепыми глазами глядя на то, как на пыльном полу вершилась еще одна маленькая, незаметная для мира трагедия.
Чонгук судорожно вдохнул воздух, пахнущий чужой непререкаемой силой, и, повинуясь давлению тяжелой руки на затылке, медленно подался вперед.