Моя душа
Вкус капитуляции
Стеклянный купол старой мастерской дребезжал под порывами промозглого осеннего ветра. Серый, выцветший дневной свет падал на белые гипсовые изваяния, превращая их в безмолвных, слепых свидетелей чужого крушения. Воздух здесь был неподвижным, затхлым, пропитанным вековой пылью, запахом олифы и тяжелым, удушливым феромоном доминантного альфы, который выжигал в легких Чонгука весь оставшийся кислород.
Каждый сантиметр деревянного пола колол колени сквозь ткань форменных брюк. Чонгук замер в паре сантиметров от тела Кима, чувствуя, как внутри все скручивается в ледяной, болезненный узел. От пряжки ремня исходил слабый металлический звон, казавшийся в гробовой тишине студии оглушительным.
– Не заставляй меня повторять дважды, Чонгук-и, – бархатный голос Тэхёна прозвучал обманчиво мягко, но пальцы в черной кожаной перчатке, все еще вплетенные в волосы омеги, сжались чуть крепче, заставляя кожу на затылке натянуться до боли. – Ты ведь уже сделал выбор. Зачем эта глупая заминка?
Слезы застилали глаза, превращая фигуру стоящего перед ним альфы в размытый, темный силуэт. Чонгук судорожно, со свистом втянул воздух через нос. Перед глазами стояли не начищенные туфли Кима и не пыльные доски пола. Там, в спасительной и одновременно убийственной темноте памяти, пульсировала больничная палата. Прозрачные трубки капельниц. Белое, восковое лицо мамы, едва вздымающаяся грудная клетка и тонкая зеленая линия на мониторе, отсчитывающая удары ее слабого сердца.
Три тысячи долларов за ампулу. Ежедневные транши. Один звонок.
«Если я откажусь, она умрет», – эта мысль выжглась на подкорке раскаленным железом. Гордость была роскошью, доступной лишь тем, у кого были деньги и власть. У Чонгука не было ничего, кроме его собственного сломанного, дрожащего тела.
– Я... я сделаю... – едва слышно выдохнул омега, захлебываясь собственным унижением.
Тэхён сверху вниз наблюдал за его агонией с ленивым, почти научным любопытством. В темных миндалевидных глазах альфы не было ни капли жалости — лишь холодный расчет и ненасытный, больной азарт хищника, загнавшего дичь в тупик.
Чонгук протянул онемевшие руки. Пальцы мелко тряслись, когда он коснулся ткани брюк альфы. Тепло чужого тела обожгло кожу сквозь шерсть, заставив омегу инстинктивно дернуться, но ладонь Тэхёна на затылке оставалась несокрушимой преградой.
– Смотри на меня, – скомандовал Тэхён, слегка приподнимая его лицо за волосы. – Я хочу видеть твои глаза. Ты должен понимать, кому отдаешь себя. Каждую секунду.
Чонгук поднял заплаканный взгляд. В глазах Кима горело то самое темное пламя абсолютной безнаказанности, которое превращало его в чудовище. Чонгук послушно, едва дыша, приоткрыл сухие, искусанные губы. К горлу подкатила волна горькой, удушливой тошноты, вызванной паникой, но он заставил себя податься вперед, готовый перешагнуть последнюю черту, отделявшую его от окончательного падения на самое дно.
Расстояние между ними сократилось до миллиметра. Горячее дыхание омеги коснулось пряжки ремня.
Но в тот самый момент, когда Чонгук внутренне приготовился к неминуемому, рука Тэхёна резко сжалась на его затылке, намертво останавливая движение.
Омега замер, испуганно моргая мокрыми ресницами.
Тэхён медленно наклонился вперед. Его свободная рука легла на подбородок Чонгука, большой палец с силой надавил на нижнюю губу, растягивая ее и стирая слюну и слезы. Лицо Кима оказалось в нескольких дюймах от лица омеги. В его взгляде вдруг появилось нечто иное — презрительное, расчетливое и оттого еще более пугающее.
– Знаешь, о чем я сейчас подумал, Чонгук-и? – негромко, прямо в дрожащие губы прошептал Тэхён.
Чонгук не мог пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, глухими ударами отдаваясь в висках.
– Ты ведь думал, что сейчас перетерпишь несколько минут грязи, выплачешься в туалете и вернешься в свой тихий мирок? – Тэхён тихо усмехнулся, обнажив ровный ряд белых зубов. – Думал, отдашь мне этот жалкий долг на пыльном полу мастерской, и я оставлю тебя в покое? Слишком просто. Слишком дешево для меня.
Альфа резко разжал пальцы на затылке омеги и выпрямился во весь рост.
Чонгук покачнулся, едва удержав равновесие, упираясь ладонями в грязные доски. Взгляд его оставался прикован к Киму — ошеломленный, непонимающий, полный застывшего ужаса.
Тэхён неторопливо застегнул ремень обратно, вернул пряжку на место и поправил полы дорогого пиджака. Каждое его движение было выверенным, грациозным и пугающе спокойным.
– Я мог бы взять тебя прямо здесь, – произнес Тэхён, глядя на сидящего у его ног омегу сверху вниз. – Заставить тебя глотать до рвоты, сломать твой голос, оставить отпечатки своих пальцев на твоей шее. Это было бы приятно. На пять минут. А потом ты бы привык. Ты бы возненавидел меня окончательно, нашел бы в себе силы терпеть, закрывшись изнутри. А я не хочу, чтобы ты закрывался.
– Ч-что?.. – сорвалось с побелевших губ Чонгука.
– Я хочу, чтобы ты дрожал от одной мысли обо мне, – альфа сделал шаг вперед, носком туфли приподнимая подбородок Чонгука, заставляя того снова запрокинуть голову. – Я хочу, чтобы каждую ночь, засыпая, ты думал: «Случится ли это завтра?». Чтобы каждый раз, когда я прохожу мимо тебя в коридоре, твои колени подгибались от ожидания.
Тэхён убрал ногу и опустился на одно колено прямо перед Чонгуком, сровнявшись с ним глазами. Теперь между ними не было превосходства роста — была лишь глухая, всепоглощающая тьма, исходящая от Кима волнами тяжелого сандалового феромона.
Альфа снял кожаную перчатку с правой руки и неторопливо потянулся к шее омеги. Пальцы легли на пульсирующую жилку у основания горла, прямо под расстегнутым воротом рубашки. Кожа Тэхёна была неожиданно горячей. Он медленно провел подушечкой указательного пальца вверх, очерчивая линию челюсти, и остановился на припухшей губе Чонгука.
– Поцелуй мою руку, – приказал Тэхён тихо.
Чонгук вздрогнул.
– Тэхён...
– Поцелуй мою руку, Чонгук. Покажи мне, что ты усвоил урок. Либо это, либо я прямо сейчас звоню в «Хансон» и прошу прекратить подачу адреноблокаторов.
Слова повисли в холодном воздухе мастерской, как смертный приговор. В них не было крика, не было угрожающих интонаций — лишь будничная, абсолютная уверенность палача, знающего, что жертва не сдвинется с эшафота.
Чонгук закрыл глаза. Горячая слеза скатилась по щеке, упав прямо на раскрытую ладонь Кима. Омега наклонился вперед и коснулся губами прохладной тыльной стороны чужой кисти. Губы обожгло вкусом горького сигаретного дыма, дорогого мыла и чужой абсолютной власти.
Это было хуже, чем физическое насилие. Это было публичным, безжалостным разрушением самого ядра его личности.
Тэхён удовлетворенно выдохнул. Его пальцы мягко, почти ласково скользнули по волосам омеги, слегка оглаживая висок.
– Вот так. Мой послушный мальчик.
Альфа поднялся на ноги. Он достал из кармана белоснежный шелковый платок, вытер пальцы, словно коснулся чего-то нечистого, и небрежно бросил его на пол рядом с Чонгуком.
– Сегодня ты пойдешь на занятия, – ровным тоном распорядился Ким, взглянув на золотые часы на запястье. – Большая перемена закончится через десять минут. Приведи себя в порядок. Смой пыль с лица. Если кто-то заметит, что ты ревел, я лично позабочусь о том, чтобы у тебя появились настоящие поводы для слез.
Чонгук сидел неподвижно, глядя на брошенный платок. Пальцы скребли деревянные доски пола, ногти забились грязью.
– И еще одно, – Тэхён уже стоял у двери, взявшись за латунную ручку. Он обернулся, окинув съежившуюся на полу фигуру холодным, оценивающим взглядом. – Ты не свободен, Чонгук. То, что я не взял тебя сейчас, не значит, что ты спасся. Ты вернешься сюда. Или ко мне домой. В любое место, куда я укажу. И в следующий раз ты не будешь ждать приказа. Ты сам снимешь с меня одежду. Ты понял меня?
– Понял... – еле слышно прошелестел ответ.
– Громче.
– Я понял, сонбэним.
Тэхён тонко, холодно усмехнулся.
– Умница. Ключ оставь в замке.
Дверь распахнулась, впуская в тишину студии отдаленный, глухой гул школьного коридора, и тут же с тяжелым стуком захлопнулась.
Щелчка замка не последовало. На этот раз Тэхён оставил дверь открытой, демонстрируя, что скрываться больше незачем: Чонгук никуда не убежит из своей невидимой, но несокрушимой клетки.
***
Остаток учебного дня превратился для Чонгука в тягучий, серый кошмар.
Он сумел подняться с пола студии лишь спустя несколько минут после ухода Тэхёна, когда судороги в сведенных мышцах немного утихли. В туалете на третьем этаже он долго плескал в лицо ледяной водой, стирая следы пыли и слез, оттирал мылом колени форменных брюк, пытаясь избавиться от въевшейся серости старого дерева. Но избавиться от запаха Кима не удавалось: тяжелый аромат сандала и дорогого табака, казалось, въелся в кожу, волосы, пропитал воротник рубашки.
На сдвоенной лекции по экономике предприятий Тэхён сидел на самом верхнем ярусе амфитеатра — в окружении своих обычных приятелей из высших слоев. Чонгук сидел на первом ряду, прямо перед преподавательской кафедрой, сгорбившись над конспектом. Он не оборачивался, но каждой клеточкой спины чувствовал на себе этот тяжелый, неотрывный взгляд.
Каждый шорох страниц позади заставлял его вздрагивать. Каждый раз, когда преподаватель задавал вопрос Киму, и по аудитории разносился его низкий, глубокий голос, пальцы Чонгука сжимали ручку так сильно, что пластиковый корпус жалобно трещал.
Когда наконец прозвенел последний звонок, возвещающий об окончании занятий, Чонгук первым вылетел из аудитории. Он почти бежал по мраморным лестницам, игнорируя недовольные возгласы студентов, которых случайно задевал плечом. Главное — вырваться за пределы чугунных ворот академии. Уйти туда, где высокое небо Сеула не заслоняли тонированные стекла школьного атриума.
Автобус до клиники «Хансон» полз сквозь вечерние пробки бесконечно долго. Дождь, начавшийся еще в полдень, перешел в нудную, холодную морось. Капли стекали по мутному стеклу автобуса, размывая огни неоновых вывесок Каннама в грязные световые пятна.
Чонгук сидел, прижавшись лбом к холодному поручню, и считал остановки. Внутри все онемело. Чувство унижения, жгучее и острое в мастерской, сменилось тупой, давящей пустотой. Он чувствовал себя грязным, сломанным, испачканным изнутри. Но где-то в самой глубине души теплилась одна-единственная мысль: мама жива. Препараты поступают. Значит, все это было не зря.
Медицинский центр «Хансон» встретил его стерильным запахом антисептиков, мягким светом скрытых диодных ламп и зеркальным блеском наливных полов. Здесь все кричало о богатстве: в холле играла негромкая классическая музыка, на кожаных диванах сидели ухоженные родственники высокопоставленных пациентов, а администраторы за стойкой из белого оникса улыбались вышколенными, заученными улыбками.
Это был другой мир. Мир, куда нищим вход был строго воспрещен, если только за них не поручился кто-то вроде семьи Ким.
Чонгук быстро поднялся на лифте на четвертый этаж, в отделение кардиореанимации и интенсивной терапии.
– Здравствуйте, Чонгук-щи, – приветливо кивнула ему дежурная медсестра у поста. Женщина средних лет в безупречно выглаженной голубой форме держала в руках электронный планшет. – Вы сегодня по расписанию.
– Здравствуйте, сестра Пак, – тихо отозвался Чонгук, стараясь держаться прямо и не дышать глубоко. – Как... как состояние мамы? Утренние показатели стабильны?
– Более чем, – медсестра мягко улыбнулась, и в ее взгляде промелькнуло неподдельное сочувствие. – Доктор Ли очень доволен динамикой. Новый немецкий комплекс препаратов, который согласовал попечительский совет фонда, дал прекрасный результат. Ритм выровнялся, отеки сошли. Если так пойдет дальше, через пару недель мы сможем перевести ее в обычную двухместную палату отделения реабилитации.
Слова медсестры должны были принести облегчение. Они должны были снять тяжесть с плеч, но вместо этого Чонгук почувствовал, как к горлу снова подкатывает ком.
«Новый комплекс препаратов, который согласовал попечительский совет фонда».
Перед глазами тут же всплыла расстегнутая пряжка ремня и ледяной приказ: «Поцелуй мою руку».
– Спасибо, – выдавил из себя омега, пряча дрожащие руки в карманы куртки. – Я... я могу войти?
– Конечно. Только наденьте бахилы и халат. У вас есть полчаса до вечерней капельницы.
Палата номер 408 была одноместной, просторной, больше похожей на номер дорогого отеля, если бы не ряды сложного оборудования у изголовья широкой регулируемой кровати. Тихий, размеренный писк кардиомонитора наполнял комнату ощущением хрупкой, иллюзорной безопасности.
На кровати, полулежа на приподнятых подушках, спала немолодая женщина. Ее лицо, осунувшееся, бледное, с сеткой мелких морщинок вокруг закрытых глаз, казалось почти прозрачным в свете вечерних сумерек, собиравшихся за окном. В вену на тыльной стороне ее худой руки уходила тонкая прозрачная игла капельницы, примотанная пластырем.
Чонгук подошел к кровати неслышными шагами, словно боялся нарушить покой этого хрупкого сна. Он опустился на колени прямо у края матраса — на этот раз добровольно, с совсем иным чувством в груди — и осторожно коснулся кончиками пальцев прохладных пальцев матери.
– Мама... – прошептал он в полутьму палаты.
Женщина слабо шевельнулась, ресницы дрогнули, и она медленно открыла глаза. В ее выцветших карих глазах отразилась тихая, безграничная нежность, мгновенно вытеснившая боль.
– Чонгук-и... – голос ее был слабым, хриплым от постоянного пересыхания в горле. – Ты пришел, сынок.
– Конечно, пришел, – Чонгук натянул на лицо самую теплую, самую убедительную улыбку, на которую только был способен, чувствуя, как внутри все кричит от разрывающей боли. Он перехватил ее руку, прижав к своей щеке. – Как ты себя чувствуешь? Врач сказал, что показатели улучшились.
– Мне гораздо лучше, родной, – женщина попыталась улыбнуться в ответ, ее слабые пальцы ласково погладили его по скуле. – Дышать стало легче. Грудь больше не давит так сильно. Доктор Ли говорит, это настоящее чудо... такие дорогие лекарства. Если бы не эта благотворительная программа академии...
Она замолчала, благодарно сжав его ладонь.
Чонгук замер, боясь пошевелиться. Ее ладонь лежала на той самой щеке, которую сегодня утром касались пальцы Тэхёна.
– Ты так много учишься, Чонгук-а, – тихо продолжила мать, внимательно вглядываясь в его лицо. – У тебя такие темные круги под глазами. И ты похудел. Они не слишком строги с тобой в этой школе? Ты не переутомляешься?
– Нет, мама, что ты, – поспешно соврал Чонгук, мотая головой. Голос предательски дрогнул, но он сумел удержать фальшивую беззаботность в тоне. – Все хорошо. Учеба сложная, но интересная. Преподаватели хвалят мои эскизы по архитектуре. Обещали отправить одну работу на городской конкурс.
– Я так горжусь тобой, сынок, – прошептала она, прикрывая глаза от накатившей слабости. – Мой добрый, талантливый мальчик. Все будет хорошо. Я скоро поправлюсь, найду работу, и мы сможем переехать в квартирку получше... тебе больше не придется так надрываться ради меня.
– Конечно, мама. Все именно так и будет, – Чонгук опустил голову на край кровати, утыкаясь носом в больничную простыню, чтобы скрыть слезы, которые больше невозможно было сдерживать. Они беззвучно текли по щекам, впитываясь в плотный белый хлопок.
Он не расскажет ей. Никогда. Ни единого слова. Она не должна знать, какой ценой покупается каждый удар ее сердца. Она должна думать, что мир справедлив, что его талант оценили по достоинству, что в академии «Апекс» действительно заботятся о способных детях из бедных семей.
Пусть вся грязь, все унижение и весь страх останутся только на нем.
Чонгук просидел у постели матери до тех пор, пока в палату не вошла медсестра со штативом для вечерней инфузии. Он бережно укрыл исхудавшие плечи одеялом, поцеловал мать в сухой лоб и вышел в коридор.
На улице уже стемнело. Дождь усилился, превратившись в холодный, пронизывающий ливень. Сеул сиял миллионами неоновых огней, отражавшихся в мокром асфальте. Чонгук натянул капюшон дешевой ветровки и зашагал к автобусной остановке, ссутулившись от холодного ветра.
В кармане завибрировал телефон.
Старый аппарат с трещиной через весь экран настойчиво гудел. Чонгук достал его, на ходу смахивая капли воды с дисплея. Номер был неопределен — просто скрытый абонент.
Сердце омеги мгновенно пропустило удар и заколотилось с новой, панической силой.
Он нажал кнопку ответа и поднес телефон к уху. В трубке повисла тишина, нарушаемая лишь размеренным, едва слышным дыханием.
– Ты вышел из больницы, – раздался в динамике низкий, бархатный баритон. Без приветствия. Без тени сомнения.
Чонгук замер посреди тротуара. Мимо спешили редкие прохожие под зонтами, шумели колеса проезжающих машин, но мир вокруг снова начал сжиматься, оставляя лишь этот голос.
– Тэхён?.. – пересохшими губами выдохнул омега. – Откуда...
– Я знаю каждый твой шаг, Чонгук-и, – спокойно перебил Ким. На заднем плане тихо играла негромкая фортепианная музыка — видимо, альфа находился в салоне своего автомобиля или в одном из закрытых клубов. – Я знаю, на каком автобусе ты ехал. Знаю, что ты провел в палате тридцать две минуты. И знаю, что ты снова плакал.
– Перестань следить за мной, пожалуйста, – взмолился Чонгук, прижимая трубку к уху окоченевшими пальцами. – Я же сделал все, что ты просил! Я был в мастерской! Я подчинился!
– Подчинился? – Тэхён издал короткий, сухой смешок, в котором зазвенела ледяная сталь. – Нет, милый. Ты лишь показал мне, что готов торговаться. А я не заключаю сделок со своими вещами.
Чонгук зажмурился, чувствуя, как ледяные струи дождя затекают под воротник куртки, обжигая шею.
– Что тебе еще нужно?
– Поверни голову направо, – приказал Тэхён.
Чонгук инстинктивно вскинул взгляд.
У обочины, буквально в тридцати метрах от автобусной остановки, с включенными габаритными огнями стоял массивный черный седан с глухой тонировкой стекол. Дождевая вода сбегала по полированному металлу черного кузова. Водительская дверь оставалась закрытой, но заднее стекло медленно, едва слышно опустилось на несколько сантиметров.
В глубине темного кожаного салона слабо тлел огонек сигареты.
Чонгук почувствовал, как к горлу подступает ледяная паника. Он не видел лица Тэхёна за плотной пленкой дождя и тонировки, но отчетливо ощущал на себе этот взгляд — тяжелый, гипнотизирующий, не оставляющий шансов на спасение.
– Садись в машину, – произнес голос в динамике телефона.
– Нет... – Чонгук отступил на полшага назад, его ноги буквально приросли к асфальту. – Пожалуйста, Тэхён, уже поздно. Мне нужно домой, мне нужно сделать уроки...
– Чонгук, – в голосе Кима не было раздражения, лишь убийственная, абсолютная категоричность. – Если через сорок секунд твоя рука не коснется ручки задней двери, я перезвоню главному врачу клиники. И завтра утром твоя мать проснется в городской благотворительной ночлежке для безнадежно больных. Без аппаратов. Без немецких препаратов. Без шансов.
– Ты чудовище... – прошептал омега, чувствуя, как по щекам снова текут горячие слезы, смешиваясь с дождевой водой.
– Я тот, кто держит в руках твою жизнь, – мягко поправил Тэхён. – Тридцать секунд.
В трубке раздались короткие гудки. Звонок оборвался.
Чонгук стоял под проливным дождем, сжимая в руке замолчавший телефон. Ветер рвал полы его мокрой куртки. Перед глазами стояли часы: стрелка неумолимо отсчитывала секунды. Двадцать пять. Двадцать.
Он посмотрел на черный автомобиль. Вороненый металл, тяжелые колесные диски, глухая непроницаемая броня богатства и власти, против которой он был абсолютно, безнадежно бессилен.
«Мама...»
Ноги сами сделали первый шаг. Затем второй.
Каждый шаг по мокрому асфальту давался так, словно к лодыжкам были привязаны чугунные гири. Чонгук подошел к седану. Пальцы, окоченевшие от холода и страха, нащупали тяжелую ручку двери. Металл щелкнул.
Дверь мягко подалась вперед, впуская его внутрь.
Салон автомобиля встретил его запахом дорогой кожи, теплом климат-контроля и тем самым удушливым, подавляющим ароматом сандала и табака. На широком заднем сиденье, закинув ногу на ногу, сидел Ким Тэхён. На нем было длинное темное пальто из кашемира, воротник небрежно поднят, в пальцах медленно догорала тонкая сигарета.
Чонгук сел на краешек кожаного сиденья, не смея закрыть за собой дверь до конца, словно пытаясь оставить себе хоть какую-то призрачную связь с внешним миром. С его промокшей куртки на ворсистый коврик закапала вода.
Тэхён не повернул головы. Он сделал последнюю затяжку и затушил окурок в миниатюрной хромированной пепельнице, встроенной в подлокотник.
– Дверь закрой, – негромко бросил альфа. – В салон задувает.
Чонгук, сглотнув ком в горле, потянул ручку на себя. Раздался глухой, герметичный хлопок. Звуки бушующего снаружи ливня мгновенно стихли, сменившись едва слышным шелестом работающей вентиляции.
Седан плавно тронулся с места, вливаясь в вечерний поток машин.
– Куда... куда мы едем? – шепотом спросил Чонгук, вжимаясь спиной в дверь и подтягивая колени к груди.
Тэхён медленно повернулся к нему. В полумраке салона, освещаемом лишь пролетающими мимо огнями уличных фонарей, его лицо казалось высеченным из мрамора — идеальным, безупречным и пугающе холодным. В глазах плескалась все та же темная, собственническая бездна.
– Ко мне, – просто ответил Тэхён, протягивая руку и неторопливо стягивая мокрый капюшон с головы омеги. Пальцы альфы скользнули по влажным прядям, приподнимая лицо Чонгука за подбородок. – В школе нам вечно кто-то мешает. То охрана, то звонки на уроки. Дома нам никто мешать не будет.
Чонгук судорожно вздохнул, чувствуя, как крупная дрожь снова начинает сотрясать все его тело.
– Тэхён... умоляю... отпусти меня домой... я сделаю все, что скажешь, в школе, завтра...
– Ты сделаешь это сегодня, – тихо, без тени сомнения произнес Ким, приблизив свое лицо к лицу омеги так близко, что их дыхание смешалось. – Ты снимешь с себя эту мокрую форму. Встанешь на колени в моей спальне. И будешь делать то, что я прикажу, пока я не решу, что ты достаточно заплатил за жизнь своей матери.
Он не сжимал пальцы больно, не повышал голоса. В его спокойствии крылась та несокрушимая, леденящая сила, против которой любые мольбы разбивались в пыль.
Чонгук закрыл глаза, прислонившись затылком к холодному стеклу автомобиля. За окном мелькали огни огромного, равнодушного мегаполиса, в котором никто и никогда не придет ему на помощь. Ловушка захлопнулась окончательно, оставив позади надежду, гордость и прошлое.
Впереди была лишь ночь, тишина закрытого особняка и безжалостный альфа, чьей собственностью он стал бесповоротно и навсегда.