Моя душа
Анатомия возвращения
Металл сухо щелкнул, разорвав вязкую тишину комнаты звуком взведенного курка.
Пряжка с выгравированным гербом клана Ким расстегнулась в длинных, аристократических пальцах Тэхёна с пугающей медлительностью. Кожаный ремень со свистом выскользнул из шлевок и глухо упал на ворсистый ковер. Этот звук отозвался в висках Чонгука ударом погребального колокола. Он знал эту хореографию наизусть. Каждое движение, каждый жест, каждую паузу между словами палача он выучил еще там, в полумраке школьных санузлов и заброшенной студии скульптуры.
Но сейчас все было иначе. Пропала даже призрачная иллюзия того, что после этого он сможет выйти за дверь.
Руки Чонгука, туго стянутые за спиной толстыми ремнями из мягкой дубленой кожи, затекли до бесчувствия. Плечи сводило судорогой, тонкая ткань льняной рубашки натянулась на груди, обнажая беззащитно бьющийся кадык и бледные ключицы, покрытые испариной ледяного ужаса. Он стоял на коленях, не в силах даже закрыться ладонями, не в силах вытереть слезы, которые градом катились по щекам, капая на белый ворс ковра.
– Тэхён... – сорвался с его разбитых губ сиплый, отчаянный всхлип. – Пожалуйста... не надо... я не выдержу...
Альфа опустился на колени прямо перед ним. В черном вечернем смокинге, с расстегнутым воротом белоснежной сорочки, Тэхён выглядел как темное божество, сошедшее с мраморного пьедестала, чтобы покарать святотатца. В его взгляде, еще час назад мертвом и остекленевшем, теперь бушевал первобытный шторм. Зрачки расширились, почти полностью вытеснив темную радужку, обрамленную янтарным ободком хищного возбуждения.
Тяжелая, обжигающе горячая ладонь Кима легла на горло омеги. Пальцы альфы не сжимали трахею, но само их присутствие, ощущение пульсирующей под ними сонной артерии, лишало Чонгука кислорода эффективнее любой петли.
– Ты выдержишь, Чонгук-и, – прошептал Тэхён. Его голос, низкий, с хриплыми бархатными обертонами, вибрировал у самого лица омеги. – Ты удивительно живучий. Ты полгода прятался от меня в рыбьем тухлом порту, спал на сквозняках, марал эти тонкие пальцы масляной краской... и думал, что свободен?
Тэхён склонился ближе. Его нос скользнул по бледной щеке Чонгука, жадно втягивая запах. Альфа зажмурился, тяжело и судорожно выдыхая через ноздри.
– Ты пахнешь солью, – с отвращением и яростным восторгом прорычал Ким. – Дешевым мылом и солью. Ты пытался смыть мой запах? Пытался стереть меня из своей кожи?
– Я просто хотел жить... – задыхаясь, прошептал Чонгук. Слезы обжигали веки. – Мама здорова. Долг закрыт. Ты сам говорил, что это была цена...
– Цена? – Тэхён тихо, жутко рассмеялся, обнажив ровные белые зубы.
Его пальцы на горле омеги резко переместились вверх, впившись в волосы на затылке. Резкий, безжалостный рывок заставил Чонгука запрокинуть голову назад. Боль прошила шею, в глазах полыхнули слепящие искры.
– Ты до сих пор не понял, наивный мальчик? – Тэхён наклонился так близко, что его сухие, горячие губы почти коснулись распухшей губы Чонгука. – Моя благотворительность закончилась в тот день, когда ты впервые встал передо мной на колени. С тех пор твоя жизнь не принадлежит тебе. Ни один закон этой страны больше не защитит тебя. Ты видел моего отца? Ты видел его глаза?
Чонгук судорожно всхлипнул, пытаясь увести взгляд, но стальная хватка на затылке держала его лицо неподвижным.
– Мой отец купил тебя для меня, – продолжал Ким, и в его голосе звенело безумное, садистское торжество. – Как покупают редкую породистую борзую, сбежавшую с псарни. Как выкупают украденное полотно эпохи Возрождения. Ты — мой подарок на день рождения. Мой персональный трофей. И сегодня ты отдашь мне все долги за те месяцы, что заставил меня гнить в тишине.
Свободная рука Тэхёна опустилась к ширинке брюк. Бегунок молнии сухо треснул, разрывая остатки иллюзий.
Чонгук увидел темную, налитую кровью плоть, от которой поднимался густой, одуряющий мускусный жар, спорящий со стерильной прохладой цокольного этажа. Запах альфьих феромонов, концентрированный, замешанный на месячной жажде и доминантной злобе, ударил в рецепторы омеги с силой океанской волны. Внутренности скрутило спазмом повиновения, омежья природа внутри Чонгука предательски заскулила, требуя покориться истинному хозяину, но человеческий разум вопил от животного, первобытного ужаса.
– Тэхён... у меня связаны руки... я не могу... – сквозь рыдания простонал омега.
– А тебе и не нужны руки, – холодно отрезал альфа. – Твоя задача — принимать меня. Открой рот.
– Нет... умоляю...
– Чонгук.
В этом коротком звуке было столько леденящей, неотвратимой угрозы, что Чонгук инстинктивно вжал голову в плечи. Пальцы Тэхёна в его волосах сжались сильнее, выворачивая пряди у самых корней. Другая рука альфы легла на переносицу омеги, грубо зажимая ноздри, перекрывая последний доступ воздуха.
Чонгук продержался пять секунд. Легкие обожгло огнем, паника мгновенно парализовала волю, и его челюсти судорожно, беспомощно разомкнулись, чтобы поймать ртом спасительный вдох.
В ту же секунду Тэхён подался вперед.
Горячая, тяжелая плоть вошла в рот омеги резко, без подготовки, сразу заполняя все пространство, распирая щеки и упираясь головкой в мягкое нёбо.
Чонгук издал придушенный, отчаянный стон, захлебываясь слюной. В горле встал колючий ком, желудок свело жестоким рвотным позывом. Он попытался дернуться назад, попытался выкрутиться, но связанные за спиной руки лишали его опоры, а рука Кима на затылке действовала как гидравлический пресс, вдавливая его лицо в собственный пах.
– Глотай, дрянь, – глухо, сорванным на рык баритоном приказал Тэхён.
Альфа не стал ждать, пока омега привыкнет к размеру. Семь месяцев голода, семь месяцев медленного угасания в пустых комнатах пентхауса выжгли в нем остатки человеческого терпения. Зверь, получивший обратно свою плоть, требовал немедленного насыщения.
Тэхён начал двигаться.
Первый толчок был коротким, пристрелочным, но уже следующий загнал член глубоко в глотку, сминая корень языка.
Чонгук распахнул слезящиеся глаза. Мир вокруг расплылся: темные бархатные шторы, яркое пятно лампы над головой и искаженное экстазом и темной яростью лицо Тэхёна прямо над ним. Из носа омеги с хрипом вырывался воздух, слезы текли ручьями, скатываясь по щекам и смешиваясь с вязкой слюной, капавшей с его подбородка на шелковые лацканы смокинга Кима.
Каждый толчок отдавался вспышкой острой, раздирающей боли в связках горла. Чонгук давился, судорожно кашлял, его тело било крупной, конвульсивной дробью. Связанные за спиной пальцы царапали собственный крестец, ногти впивались в ладони до крови, но он не мог даже пошевелить руками, чтобы оттолкнуть нависающую над ним громаду.
– Вот так... блядь... – хрипел Тэхён, запрокидывая голову. Вены на его шее вздулись, капли пота блестели на висках. – Смотри на меня! Открой глаза, щенок! Смотри, кому ты принадлежишь!
Чонгук послушно, из последних сил, сфокусировал затуманенный взгляд на лице альфы.
В этих темных миндалевидных глазах больше не было пустоты. Там полыхал триумф императора, вернувшего свою мятежную провинцию огнем и мечом. Тэхён упивался его слезами, упивался звуками удушья, которые вырывались из тонкой шеи омеги, упивался абсолютной, безграничной беспомощностью этого тела, которое теперь было заперто в его подземелье навечно.
Темп стал невыносимым, разрушительным.
Тэхён держал голову Чонгука обеими руками, пальцы впились в череп, как железные скобы. Он двигал бедрами резко, методично, вбивая себя до упора, игнорируя то, как омега задыхается, как его лицо синеет от нехватки кислорода, как тело начинает вяло оседать, теряя сознание.
– Ты никуда... больше... не уйдешь... – сквозь зубы рычал Ким на каждом выдохе. – Слышишь меня?.. Сдохнешь здесь... со мной... на моих коленях...
Воздух окончательно покинул легкие Чонгука. Перед глазами поплыли черные круги с кроваво-красными ободками. Сознание готово было милосердно отключиться, провалиться в спасительное небытие, как в тот вечер в порту под действием эфира.
Но в этот момент Тэхён резко замер.
Член вошел до самого корня, пережимая дыхательные пути. Мышцы альфы окаменели, пальцы сжались на затылке омеги с сокрушительной силой.
– Принимай все, – низким, вибрирующим шепотом скомандовал Ким.
Горячая, обжигающая волна семени хлынула прямо в спазмированное горло омеги. Порция за порцией, густая, терпкая, пахнущая сокрушительной доминантной силой истинного альфы. Чонгук судорожно сглотнул один раз, другой, захлебываясь, давясь, не в силах остановить рефлекторные движения пищевода. Жидкость переполняла рот, выплескивалась через уголки губ, стекала белыми ручейками по подбородку на молочную ткань льняной рубашки.
Тэхён замер, запрокинув голову назад и издав долгий, хриплый, утробный стон облегчения. Это не было просто физической разрядкой. Это было возвращением к жизни. Каждая капля, оставленная в этом теле, словно заново склеивала его собственную разорванную душу, наполняя вены горячей, пульсирующей силой.
Он медленно, с тягучей неохотой потянул себя назад, освобождая истерзанный рот омеги.
Чонгук рухнул лицом вниз.
Его лоб с глухим стуком ударился о ковер. Тело скрутило в жесточайшем приступе кашля. Омега хрипел, выплевывая остатки семени и вязкую слюну на дорогой ворс, судорожно, со свистом втягивая ртом прохладный воздух. Его рвало желудочным соком, грудная клетка ходила ходуном, плечи мелко подрагивали. Он лежал на боку, со связанными за спиной руками, похожий на выброшенную на прибрежные камни рыбу, умирающую от удушья.
В комнате повисла тишина. Только тяжелое, глубокое дыхание Тэхёна и жалобные, сиплые стоны Чонгука нарушали покой бункера.
Альфа поднялся на ноги. Его движения вновь обрели прежнюю кошачью плавность и абсолютную уверенность хозяина положения. Он достал из кармана смокинга шелковый платок, неторопливо вытер член, заправил его в белье и застегнул брюки. Металлический щелчок ремня снова заставил Чонгука инстинктивно вжать голову в плечи.
Тэхён подошел к небольшому столику, налил из графина чистой воды в хрустальный стакан и залпом выпил. В зеркале над консолью отразилось его лицо: бледность исчезла, в глазах горел ровный, хищный огонь, на губах играла легкая, почти умиротворенная полуулыбка.
Он повернулся и посмотрел на распластанную на полу фигуру.
– Вставай, – негромко произнес Ким.
Чонгук не пошевелился. Он не мог. Его тело превратилось в одну сплошную ноющую рану. Горло невыносимо жгло, челюсти сводило судорогой, связанные руки онемели до кончиков пальцев.
Тэхён тихо вздохнул, покачав головой, словно взрослый, наблюдающий за капризами непослушного ребенка. Он подошел ближе, опустился на корточки рядом с омегой и протянул руку к его лицу.
Чонгук вздрогнул всем телом, попытался отстраниться, зажмурившись в ожидании очередного удара.
Но удара не последовало.
Длинные, прохладные пальцы альфы мягко легли на его висок, аккуратно заправляя мокрые от пота и слез пряди волос ему за ухо. Прикосновение было неожиданно бережным, почти ласковым, и от этого контраста Чонгука замутило еще сильнее.
– Ты такой красивый, когда покоряешься, – тихо, с неподдельным восхищением прошептал Тэхён. Его большой палец стер с подбородка омеги полоску белесой жидкости. – Знаешь, сколько ночей я провел, глядя на пустую половину своей кровати? Сколько раз я проклинал тот день, когда позволил тебе дышать без моего разрешения?
– Убей меня... – еле слышно, на грани слышимости просипел Чонгук в ворс ковра. – Пожалуйста, Тэхён... если в тебе осталось хоть что-то... просто убей меня.
Пальцы альфы на мгновение замерли, а затем мягко опустились на его шею, нащупывая бешеный ритм пульса.
– Никогда, – с ледяной нежностью ответил Ким. – Смерть — это побег, Чонгук-и. А ты больше никогда никуда не убежишь. Ты будешь жить здесь. Долго. Очень долго. Ты будешь просыпаться в моей постели, носить то, что я выберу, есть то, что я прикажу, и ждать меня каждый вечер.
Тэхён запустил руку во внутренний карман смокинга и достал складной перочинный нож из вороненой стали с монограммой клана. Лезвие щелкнуло, выскочив из рукояти.
Чонгук зажмурился, сжавшись в комок.
Но альфа лишь аккуратно завел острие под тугие кожаные ремни на запястьях омеги. Одно плавное движение — и толстая кожа с сухим треском разошлась.
Освобожденные руки Чонгука бессильно упали на пол. Кровь с болезненной, пульсирующей волной хлынула в затекшие кисти, вызывая сотни колющих уколов в пальцах. Омега тихо застонал, подтягивая ноющие запястья к груди. Кожа на них была стерта до багровых ссадин, темные синяки кольцами охватывали тонкие кости.
– Не благодари, – усмехнулся Тэхён, убирая нож обратно в карман.
Он наклонился, подхватил Чонгука под мышки и колени и легко, словно тот ничего не весил, поднял его на руки.
Чонгук попытался слабо оттолкнуть его, упираясь дрожащими ладонями в широкую грудь альфы, но сил не было совершенно. Голова бессильно запрокинулась на твердое плечо Кима. От смокинга пахло дорогим парфюмом, терпким табаком и концентрированным сандалом — запахом, который отныне стал для Чонгука запахом его вечной тюрьмы.
Тэхён подошел к двери бункера. Замок автоматически распознал его лицо, створка бесшумно отворилась.
Они поднялись на частном лифте на самый верхний этаж резиденции. Здесь, в закрытом крыле наследника, не было ни слуг, ни охраны. Только безмолвные залы из темного мрамора, приглушенный янтарный свет скрытых диодов и тишина, давящая на барабанные перепонки.
Альфа внес свою ношу в огромную хозяйскую ванную комнату.
Помещение больше напоминало термальный грот: стены из черного вулканического сланца, гигантская чаша ванны, утопленная в гранитный подиум, и панорамное окно от пола до потолка, за которым бушевала ночная сеульская метель. Снежные хлопья с бешеной скоростью разбивались о бронированное стекло, словно пытаясь прорваться внутрь.
Тэхён опустил Чонгука на край мраморного бортика. Ноги омеги подкосились, и он остался сидеть, ссутулившись и глядя в пол пустыми, омертвевшими глазами.
Альфа повернул массивный хромированный вентиль. В чашу ванны с глухим шумом хлынул мощный поток горячей воды, поднимая клубы густого, пахнущего кедром и эвкалиптом пара.
Затем Тэхён повернулся к омеге. Его пальцы без церемоний ухватились за ворот молочной рубашки Чонгука и с силой дернули в стороны. Тонкая ткань с треском разорвалась сверху донизу, обнажая бледную, покрытую мурашками грудь, тонкие ребра и полосы засохшего семени на животе.
Следом за рубашкой полетели белые пижамные брюки.
Чонгук остался абсолютно нагим на холодном камне. Он инстинктивно попытался сжаться, спрятать колени, прикрыть пах руками, но Тэхён перехватил его запястья, мягко, но непреклонно разводя их в стороны.
Взгляд Кима скользнул по телу омеги. Медленно. Оценивающе.
– Ты исхудал в своем Тхонъёне, – констатировал альфа с легким недовольством в голосе. Его пальцы провели по выступающим ребрам Чонгука, заставляя того мелко вздрагивать от каждого прикосновения. – Одни кости да кожа. Ничего. Мой личный шеф-повар исправит это за пару месяцев. Ты вернешь себе форму. Ту форму, которая мне нравится.
– Зачем?.. – прошелестел пересохший голос Чонгука. – Зачем я тебе такой?.. Я ненавижу тебя. Слышишь? Я презираю тебя каждой клеткой своего тела.
Тэхён замер. В полумраке ванной его лицо на секунду застыло, превратившись в безжалостную маску. А затем его губы медленно растянулись в широкой, хищной улыбке.
– Ненависть — прекрасное чувство, Чонгук-и, – тихо произнес он, наклоняясь к самому его уху. – Оно такое же сильное, как любовь. Оно держит тебя на плаву. Оно заставляет твое сердце биться чаще, когда я вхожу в комнату. Мне не нужна твоя фальшивая покорность. Мне не нужны твои улыбки через силу. Я хочу видеть твою ярость, захлебывающуюся в собственной беспомощности. Это возбуждает меня куда сильнее, чем послушание.
Ким подхватил его под спину и без предупреждения опустил в горячую воду.
Чонгук вскрикнул: кипяток обжег ссадины на запястьях и разбитую губу. Он судорожно ухватился пальцами за полированный край ванны, пытаясь приподняться, но ладонь Тэхёна опустилась ему на грудь, прижимая ко дну.
– Сиди смирно, – скомандовал альфа.
Тэхён снял свой смокинг, бросив дорогой пиджак прямо на мокрый пол, закатал рукава рубашки до локтей и взял с полки кусок черного мыла ручной работы.
Следующие двадцать минут превратились для Чонгука в изощренную, молчаливую пытку.
Тэхён мыл его сам. Тщательно. Методично. Безжалостно.
Его сильные руки намыливали худые плечи омеги, терли мочалкой шею, грудь, ключицы, словно пытаясь содрать вместе с верхним слоем эпидермиса саму память о шести месяцах свободы. Он смывал запах моря. Смывал запах портовой мастерской. Смывал запах холодного соленого ветра, который Чонгук так жадно вдыхал на набережной Тхонъёна.
Каждое движение альфы было актом присвоения. Он оттирал тело Чонгука до багровой красноты, пока от того не перестало пахнуть хоть чем-то посторонним, пока тяжелый аромат кедровой пены и альфьего феромона не въелся в поры омеги намертво.
Чонгук не сопротивлялся. Он сидел в горячей воде, опустив голову, закрыв глаза и слушая, как за окном воет метель. Слезы беззвучно капали в мыльную пену. Внутри него образовывалась мертвая, выжженная пустота. Он понял: бороться бесполезно. Система, выстроенная кланом Ким, была абсолютной. Она поглотила его прошлое, стерла его настоящее и закрыла на замок будущее.
Его мама жива. Она в безопасности в далекой деревне, среди сосен, и никогда не узнает, какой ценой куплен ее покой. Это была единственная мысль, за которую Чонгук держался, как утопающий за обломок мачты.
– Чистый, – наконец произнес Тэхён, выключая воду.
Альфа вытащил обмякшее, распаренное тело омеги из ванны и завернул в огромное махровое полотенце из черного египетского хлопка. Он аккуратно вытер его мокрые волосы, промокнул капли воды на бледной груди, а затем достал из гардеробной ниши длинный шелковый халат темно-графитового цвета.
Ткань халата была прохладной, невесомой и скользкой. Тэхён продел руки Чонгука в рукава и туго завязал пояс на его узкой талии.
– Пойдем, – Ким взял его за локоть и повел за собой.
Спальня Тэхёна в главном особняке оказалась еще более монументальной и холодной, чем на вилле в Сонбук-доне. Здесь царил культ черного и серого: стены из шлифованного бетона, тяжелые портьеры, мебель из темного ореха и гигантская кровать на невысоком подиуме, застеленная черным шелком.
Посреди комнаты на журнальном столике стоял серебряный поднос. На нем лежали тарелка с паровым рисом, нежное тушеное мясо с овощами и чашка горячего бульона. Рядом лежал новый планшет и тонкая папка из тисненой кожи.
Тэхён подвел Чонгука к низкому кожаному креслу и мягко надавил на его плечи, заставляя сесть.
– Ешь, – приказал альфа, садясь напротив на край кровати и расстегивая запонки на своих рукавах.
Чонгук посмотрел на еду. От аромата горячего бульона желудок, пустой со вчерашнего вечера, болезненно сжался, но горло все еще помнило удушающую хватку чужого члена. Проглотить хоть крошку казалось физически невозможным.
– Я не хочу, – тихо произнес омега, отводя взгляд.
Тэхён медленно поднял глаза. В его взгляде мелькнула опасная, предупреждающая тень.
– Чонгук, – произнес он ровным, вкрадчивым тоном. – Мы можем пойти по сложному пути. Я могу снова поставить тебя на колени, зажать твой нос и вливать этот суп в твою глотку через силу. Ты этого хочешь?
Чонгук судорожно сглотнул. Память о недавнем удушье была слишком свежей, слишком яркой. Пальцы омеги дрогнули, потянулись к фарфоровой ложке.
Рука тряслась так сильно, что бульон расплескивался, капая на полированное дерево стола. Каждый глоток давался с трудом, горячая жидкость обжигала саднящее горло, но Чонгук заставлял себя глотать. Ложка за ложкой. Под тяжелым, неотрывным взглядом Кима, который следил за каждым движением его кадыка с видом насытившегося, но все еще настороженного хищника.
Когда с едой было покончено, Тэхён пододвинул к нему кожаную папку.
– Открой, – распорядился альфа.
Чонгук неловко потянул край плотной обложки.
Внутри лежал новсозданный паспорт гражданина Республики Корея на имя Ким Чонгука. Дата рождения совпадала, фотография была сделана, видимо, пока он был без сознания в машине. Под паспортом лежали свидетельство о пожизненном опекунстве, подписанное верховным судьей Сеульского округа, и медицинское свидетельство о тяжелой форме амнезии и недееспособности.
Все с синими гербовыми печатями. Все абсолютно подлинное.
– Чон Чонгука больше нет, – спокойно, будничным тоном пояснил Тэхён, наливая себе в бокал минеральной воды. – По официальным базам полиции, стипендиат Чон утонул в штормовом море у берегов Тхонъёна шестнадцать часов назад. Твои вещи нашли на волнорезе. Дело закрыто за отсутствием состава преступления.
У Чонгука перехватило дыхание. Листы бумаги в его руках задрожали, словно осенние листья на ветру.
– Ты... ты стер меня...
– Я создал тебя заново, – поправил Ким. – Теперь ты принадлежишь семье Ким не только по факту, но и по закону. Ты не сможешь купить билет на поезд, не сможешь устроиться на работу, не сможешь даже открыть банковскую карту. Любая камера распознавания лиц в этой стране при твоем появлении вызовет мою личную службу безопасности через три секунды.
Тэхён поднялся с кровати, подошел к креслу и оперся руками о его подлокотники, нависая над съежившимся омегой.
– Твой мир теперь ограничен этим домом, моей машиной и теми местами, куда я решу тебя взять, – прошептал альфа прямо в его побелевшие губы. – Ты будешь спать в этой постели. Ты будешь ждать меня с работы. А если попытаешься сбежать еще раз...
Тэхён сделал паузу, его пальцы коснулись подбородка Чонгука, заставляя поднять лицо.
– Твоя мать живет в Канвондо, деревня Сорак, дом номер двенадцать, – тихо, без тени эмоций произнес Ким. – Деревянный сруб у речки. Очень пожароопасное строение. Старая проводка. Печное отопление. Было бы очень прискорбно, если бы посреди зимы там случился несчастный случай, правда?
Ледяной ужас парализовал сердце Чонгука. Документы выпали из его ослабевших пальцев, веером рассыпавшись по ковру.
– Ты же обещал... – задохнулся омега. – Ты говорил, что не тронешь ее!
– Я держу свои обещания, пока ты держишься за мой поводок, – Тэхён мягко огладил его щеку тыльной стороной ладони. – Она будет получать свою пенсию, ей будут привозить дрова и продукты. Она проживет долгую, спокойную жизнь в неведении. Но только до тех пор, пока ты здесь. Пока ты послушен. Один твой неверный шаг — и ее дом сгорит вместе с ней до того, как приедут пожарные.
Слезы снова обожгли глаза Чонгука, но на этот раз в них не было истерики. Это были слезы абсолютного, окончательного поражения.
Стены сомкнулись. Ловушка стала его домом.
– Я понял... – едва слышно выдавил из себя омега, опуская голову на грудь. – Я все понял, Тэхён.
– Умница, – Ким удовлетворенно улыбнулся.
Он выпрямился, стянул с себя белую рубашку, бросив ее на пол, расстегнул брюки и лег на широкую кровать, откинувшись на подушки из черного шелка.
– Иди сюда, – позвал альфа, похлопав ладонью по матрасу рядом с собой.
Чонгук медленно, на негнущихся ногах поднялся с кресла. Подол длинного шелкового халата путался в ногах. Каждый шаг к этой кровати казался шагом на эшафот, но он знал цену неповиновения. Он подошел к краю матраса и замер, боясь шевельнуться.
– Ложись, – приказал Тэхён. – И сними это.
Дрожащими пальцами Чонгук развязал шелковый пояс. Ткань соскользнула с плеч, мягко упав к его ногам на ковер. Оставшись нагим, он забрался на кровать, стараясь держаться у самого края, сжавшись в крошечный комок и подтянув колени к груди.
Тэхён тихо усмехнулся.
Сильная рука альфы обвила талию омеги, резко и властно притягивая его к себе. Чонгук вскрикнул от неожиданности, когда его спина вжалась в горячую, мускулистую грудь Кима. Вторая рука Тэхёна легла ему на горло, пальцы переплелись с волосами на затылке, прижимая голову омеги к своему плечу.
– Спи, – прошептал Тэхён ему в макушку.
Его дыхание было размеренным, глубоким. Доминантный феромон сандала накрыл постель плотным, непроницаемым куполом, убаюкивая, подавляя любые мысли, выжигая остатки воли.
Чонгук лежал неподвижно в стальных объятиях своего мучителя, боясь сделать глубокий вдох. За огромным панорамным окном выла зимняя буря, заметая снегом спящий, равнодушный Сеул. Где-то там, далеко на юге, штормовые волны Тхонъёна продолжали биться о пустые пирсы, смывая его следы. Где-то в заснеженных лесах Канвондо спала его мать, не зная, что ее жизнь оплачена рабством единственного сына.
А здесь, в тишине роскошного черного склепа, альфа спал глубоким, безмятежным сном победителя, крепко сжимая в руках свой самый ценный, навсегда сломанный трофей.