Моя душа
Трофей для пустой души
Шесть месяцев Чон Чонгук жил с ощущением, будто идет по натянутой над пропастью стальной проволоке, каждый шаг по которой отдавался острой, режущей болью.
Он терпел. Терпел чужие руки, пропахшие сандалом и дорогим табаком, терпел ледяной оникс полов на чужой вилле, терпел садистскую усмешку Тэхёна, всякий раз встречавшую его у шкафчиков в пустеющих коридорах академии. Он научился дышать через раз, научился превращаться в безжизненную тень, пока альфа брал его губы, его покорность, его тело, раз за разом заставляя опускаться на колени в тишине закрытых комнат. Он держался за одну-единственную спасительную нить: медицинские отчеты центра «Хансон».
Каждую неделю Чонгук тайком заглядывал в электронные карты, которые доктор Ли оставлял на посту медсестры. Он следил за каждым анализом, каждым сердечным ритмом на мониторе, каждой дозировкой немецких препаратов, за которые платил фонд «Ким Групп».
И этот день наконец настал.
В конце апреля, когда на улицах Сеула зацвела вишня, доктор Ли пригласил Чонгука в свой залитый солнцем кабинет и с неподдельной профессиональной гордостью протянул ему выписной эпикриз с гербовой печатью. Операция по пластике сердечного клапана и последующий курс регенеративной терапии сотворили чудо. Кардиомиопатия отступила. Миокард окреп, рубцовая ткань затянулась, показатели давления выровнялись до нормы здорового человека.
– Вашей маме больше не требуются экспериментальные препараты и реанимационный контроль, Чонгук-щи, – с теплой улыбкой произнес врач. – Мы переводим ее на стандартную, поддерживающую терапию обычными корейскими медикаментами, которые полностью покрывает государственная базовая страховка. Ее жизни больше ничего не угрожает. Она может возвращаться к нормальной жизни.
Чонгук сидел на стуле, сжимая в побелевших пальцах плотные листы бумаги, и впервые за долгие месяцы его сердце не сжалось от ужаса. Оно забилось — громко, чисто, свободно.
Поводок, которым Ким Тэхён привязал его к себе, лопнул.
План побега зрел в голове омеги давно, выточенный сотнями бессонных ночей в темной коморке. Он не строил иллюзий: он прекрасно знал, что Тэхён не отпустит его добровольно. Альфа не умел делиться и не умел отказываться от того, что считал своей собственностью. Единственным шансом на спасение было исчезнуть так, чтобы стереть любой след.
Чонгук действовал расчетливо, с пугающим для своего кроткого нрава хладнокровием загнанного в угол зверька. Он тайно помог матери выписаться из клиники и лично посадил ее на междугородний поезд до дальней деревни в провинции Канвондо, где жила ее троюродная сестра — глухое место среди сосновых лесов, вдали от трасс и крупных городов. Он не взял с собой ни единой вещи, купленной на деньги Кима, оставил в холле виллы выглаженную форму и телефон, разбитый на мелкие осколки и утопленный в ливневом стоке на станции метро «Ханган». Снял крошечные накопления наличными, которые тайком откладывал с редких заказов на чертежи для сокурсников, и вышел на трассу за пределами города.
Никаких билетов на свое имя. Никаких цифровых карт. Никаких звонков.
Он сменил три пригородных автобуса, проехал на попутном грузовике сотни километров на юг и осел в маленьком портовом городке Тхонъён. Там пахло йодом, сырой рыбой, солью и ветром с пролива. Чонгук снял крошечную мансарду над старым складом рыболовных сетей, устроился помощником мастера по росписи деревянных шхун и стал просто призраком. Без имени, без документов, скрывая запах дешевыми блокаторами и натягивая капюшон до самого подбородка.
В первую ночь в Тхонъёне он спал без кошмаров. Ему казалось, что он вырвался из пасти ада.
Он не знал, что ад лишь на мгновение затаил дыхание.
***
Когда Чонгук не появился в академии в понедельник утром, Ким Тэхён не придал этому значения. Он стоял у ряда шкафчиков, привычно пощелкивая крышкой серебряной зажигалки, и лениво ждал, когда бледная, напуганная фигура завернет за угол коридора, чтобы снова опустить глаза в пол перед его взглядом.
Чонгук не пришел и ко второй паре.
К третьей паре на телефон Кима не поступило ни единого сообщения. Попытка набрать знакомый номер наткнулась на равнодушный, механический голос автоответчика: «Абонент временно недоступен».
К концу учебного дня легкое раздражение альфы переросло в глухую, ледяную ярость. Тэхён сел в свой автомобиль и лично поехал в крошечную съемную квартиру Чонгука на окраине Сеула. Дверь оказалась незапертой. Внутри царила стерильная, звенящая пустота. Ни вещей, ни учебников, ни рисунков. Только выцветшие обои и запах сквозняка из приоткрытого окна.
– Найдите его, – бросил Тэхён начальнику своей личной службы безопасности, стоя посреди пустого жилища. Его голос звенел сталью, от которой у крепких охранников мороз пошел по коже. – Проверьте вокзалы, автостанции, аэропорты. Поднимите записи всех уличных камер в радиусе пяти километров. Если потребуется — переверните весь этот чертов город вверх дном. До утра он должен быть у меня.
Но утро не принесло результатов.
Чон Чонгук словно растворился в воздухе. Ни один билет не был куплен по его идентификационной карте. Его банковский счет был заблокирован за отсутствием активности. Камеры на шоссе зафиксировали его силуэт в капюшоне на выезде из города, но дальше след терялся среди сотен безымянных проселочных дорог.
Тогда Тэхён вспомнил про мать.
Седан с ревом затормозил у главного входа медицинского центра «Хансон». Альфа широкими, яростными шагами поднялся на четвертый этаж, с грохотом распахнув дверь палаты 408.
Палата была пуста. Кровать аккуратно заправлена, простыни натянуты, аппаратура выключена.
– Где она?! – взревел Ким, впечатывая подбежавшего главврача Ли спиной в стеклянную перегородку поста медсестер. Хватка на лацканах дорогого медицинского халата была железной.
– Г-господин Ким... – заикаясь и бледнея, залепетал доктор Ли, чувствуя, как удушливый, ядовитый феромон разъяренного альфы буквально выжигает воздух в коридоре. – Пациентка... госпожа Чон... она была выписана в субботу. Ее показатели были идеальны, курс завершен, законных оснований удерживать ее в стационаре не было...
– Куда она уехала?! Адрес!
– Мы не знаем! – пискнул врач, зажмурившись от страха. – Она не оставила нового адреса проживания, только подпись в журнале выписки!
Тэхёну потребовалось трое суток, чтобы ищейки его отца отследили след женщины. Они нашли ее в забытой богом деревушке в Канвондо — бледную, слабую, поливающую грядки во дворе покосившегося деревянного дома.
Тэхён приехал туда сам. Он не взял с собой охрану — он вошел в низенькую калитку один, в своем безупречном черном пальто, испачкав дорогие кожаные туфли в рыжей деревенской глине.
Женщина уронила лейку, увидев его. Она не знала его в лицо, но этот тяжелый, хищный взгляд и давящую ауру невозможно было спутать ни с чем. Это был тот самый кошмар, о котором ее сын молчал долгие месяцы, пряча синяки под воротником форменной рубашки.
– Где он? – без предисловий спросил Тэхён. Он подошел вплотную, возвышаясь над худой омегой, как смертный приговор.
– Я... я не знаю, о ком вы, молодой человек, – дрожащим голосом ответила она, пятясь к крыльцу.
– Где твой сын, дрянь?! – Ким сорвался на глухой, звериный рык, схватив женщину за плечо. Пальцы впились в ткань ее старой кофты, ломая хрупкие кости. – Не смей врать мне в лицо! Куда он сбежал?! С кем он связался?!
– Отпустите! – вскрикнула она, и в ее глазах, полных материнского ужаса, блеснули слезы. – Чонгук ничего мне не сказал! Он просто посадил меня на поезд и сказал: «Живи, мама. Не ищи меня, забудь прошлое и просто дыши». Он даже телефона мне не оставил! Он не звонил ни разу!
Тэхён замер, всматриваясь в ее заплаканное, изборожденное морщинами лицо.
Он искал ложь. Он искал малейшую тень притворства, малейшую зацепку, чтобы сломать ее, выбить правду ударами, угрозами сжечь этот чертов дом дотла. Но в глазах матери Чонгука была лишь слепая, чистая, отчаянная пустота. Она действительно ничего не знала. Мальчишка перерезал все связи. Он бросил все, бросил даже ее, лишь бы вырваться из его рук.
Осознание этого обожгло Тэхёна сильнее раскаленного железа.
Он медленно разжал пальцы. Женщина осела на ступени крыльца, судорожно прижимая к груди ушибленное плечо.
– Если ты узнаешь хоть слово, – ледяным шепотом произнес Тэхён, глядя на нее пустыми, омертвевшими глазами, – и не передашь мне... ты пожалеешь, что твое сердце вообще забилось снова.
Он развернулся и ушел, оставив за собой запах гари, табака и рухнувшего мира.
***
Лето сменилось осенью, а осень — первыми декабрьскими заморозками.
Сеул жил своей привычной, слепящей жизнью: витрины бутиков на Апкуджоне украсились гирляндами, на дорогах кружили метели, а в залах академии «Апекс» золотая молодежь готовилась к зимнему балу. Но в мире Кима Тэхёна время остановилось.
Сначала была ярость. Первые два месяца альфа крушил все, к чему прикасался. Он уволил половину штата личной охраны, разбил в щепки мебель в своем пентхаусе, избил до полусмерти наследника строительной корпорации на закрытой парковке за косой взгляд. Он требовал отчетов каждый час, нанимал частных детективов, подкупал чиновников в министерстве юстиции, пробивал базы данных по всей Азии. Но Чон Чонгука не было. Он словно испарился, оставив после себя лишь горькое воспоминание на кончиках пальцев и призрак запаха сладкого молока и детского мыла в пустой спальне виллы.
А затем ярость выгорела. На ее месте осталась мертвая, токсичная пустыня.
Тэхён начал угасать.
Это не была депрессия в обычном понимании — это был распад самой сути альфы. Он перестал посещать занятия, игнорировал звонки друзей, не появлялся на протокольных мероприятиях холдинга. Целыми днями он сидел в темноте своей спальни в Сонбук-доне, уставившись невидящим взглядом в панорамное окно, за которым падал серый сеульский снег. В комнате пахло не сандалом, а застарелым виски, пеплом дешевых сигарет и затхлым холодом непроветриваемого помещения.
Он не спал сутками. Тени под глазами превратились в глубокие черные провалы, аристократическое лицо осунулось, острые скулы обтянуло серой, безжизненной кожей. Он похудел на десять килограммов, форменные пиджаки висели на его широких плечах, как на вешалке.
Хуже всего был его взгляд.
Когда Тэхён смотрел на людей, в его глазах больше не было прежней жестокой, искрящейся властности. Там поселилась глухая, леденящая бездна. Он стал похож на ходячий труп, механически передвигающийся в пространстве, из которого вырвали хребет.
Он потерял душу.
Без своей жертвы, без этого тихого, пугливого омеги, чье дыхание он контролировал, Тэхён не мог существовать. Его садизм, его доминантность, его высокомерие — все это держалось на одной точке опоры: на власти над Чон Чонгуком. Когда добыча сбежала, сломав правила игры, весь карточный домик его личности с грохотом рухнул внутрь самого себя, похоронив его под обломками.
– Он сдохнет через месяц, если так продолжится, – тихо произнес личный врач семьи Ким, стоя в кабинете председателя холдинга. – Он отказывается от пищи, глушит рецептурные снотворные литрами бурбона. Его феромоны угасают. Организм альфы не выдерживает такого психопатического истощения.
За широким столом из черного эбенового дерева сидел Ким Мусон — глава конгломерата «Ким Групп», человек, чей взгляд заставлял трепетать премьер-министров. Пожилой альфа с безупречно седыми висками и холодными, как арктический лед, глазами молча слушал медика, не отрывая взгляда от бумаг.
Для Мусона сын был не просто наследником. Он был главным инвестиционным проектом всей его жизни. Кровь от крови, продолжение империи, будущий абсолютный монарх корпорации. И видеть, как этот проект превращается в гниющую от тоски оболочку из-за какого-то нищего омеги-стипендиата, было для председателя личным оскорблением.
В мире Мусона вещи не терялись. В его мире вещи либо возвращали на место, либо уничтожали тех, кто посмел их унести.
– Вы свободны, доктор, – сухо произнес Мусон, не поднимая головы.
Когда дверь за врачом закрылась, председатель нажал кнопку внутренней связи на селекторе.
– Слушаю, господин председатель, – отозвался низкий голос начальника департамента специальных операций — закрытой структуры, которая подчинялась только семье Ким и занималась вопросами, о которых не знала даже государственная разведка.
– Тот мальчишка, Чон. Поднимите архивы спутникового наблюдения за май. Все портовые города на юге, все рыбацкие деревушки, все места, где расплачиваются наличными. Мне плевать на бюджет и международные протоколы. Найдите его. И привезите в Сеул до тридцатого декабря.
– Будет исполнено, сэр.
– И проследите, чтобы он был цел, – добавил Мусон ледяным тоном. – Тэхёну нужен рабочий инструмент, а не калека.
***
Двадцать девятое декабря. Тхонъён.
Зима на южном побережье была сырой и ветреной. Море штормило третьи сутки, тяжелые свинцовые волны с грохотом разбивались о бетонные пирсы, осыпая прибрежную улочку солеными брызгами.
Чонгук закончил работу в доках затемно. Пальцы ныли от холода и въевшейся в поры масляной краски: сегодня он восстанавливал герб на борту старого рыболовного сейнера. Он натянул на уши старую шерстяную шапку, запахнул потрепанную брезентовую куртку и зашагал по узкому переулку к своей мансарде.
В кармане лежало несколько смятых купюр — заработок за день. Этого хватало на горячую лапшу и пакет молока. Чонгук жил скромно, почти впроголодь, но здесь, среди грубых, простых рыбаков, он впервые чувствовал себя человеком. Никто не спрашивал его имени, никто не приказывал опускаться на колени, никто не запирал его в мраморных туалетах. По ночам ему все еще снился щелчок ремня и тяжелый запах сандала, и он просыпался в холодном поту, но с каждым месяцем эти тени становились все прозрачнее.
Он свернул в глухой тупик перед складом. Вокруг царила мертвая тишина, нарушаемая лишь воем ветра в портовых кранах.
Внезапно темноту переулка разорвал слепящий свет галогеновых фар.
Чонгук замер, зажмурившись и инстинктивно прикрыв лицо рукой. В узкое пространство тупика бесшумно въехал тяжелый черный внедорожник без номеров, наглухо перекрывая единственный путь к отступлению. В ту же секунду сзади послышались тяжелые, синхронные шаги.
Сердце омеги остановилось. Ледяная волна ужаса, дремавшая под кожей полгода, мгновенно взметнулась вверх, сковывая мышцы судорогой.
– Чон Чонгук? – раздался из темноты ровный, лишенный эмоций голос.
Из света фар вышли двое мужчин в строгих темных пальто и тактических перчатках. Никаких криков, никаких угроз. Их лица были непроницаемыми, как гранитные плиты.
Чонгук попятился назад, уронив пакет с молоком на мокрый асфальт. Стекло с глухим звоном разбилось, белая жидкость смешалась с дождевой грязью.
– Н-нет... – прошептал он, чувствуя, как подгибаются колени. – Вы ошиблись... я не Чонгук... я Мин... я просто рабочий...
– Не усложняйте, молодой человек, – произнес один из мужчин, делая шаг вперед. – Председатель Ким не любит, когда заставляют ждать.
Фамилия прозвучала как удар погребального колокола.
Чонгук попытался рвануться в сторону, протиснуться между стеной склада и мусорными баками, закричать, позвать на помощь старого мастера-лодочника, но его движения были смехотворно медленными против профессионалов.
Его перехватили мгновенно. Сильная рука в перчатке намертво зафиксировала его лопатки, вторая ладонь с плотной салфеткой, пахнущей приторной химической сладостью, накрыла его рот и нос.
– Тихо, – скомандовал голос над ухом. – Без глупостей.
Чонгук отчаянно забился, пытаясь укусить ткань, царапая чужие рукава короткими ногтями, но химический яд эфира уже проник в легкие. В глазах потемнело, шум штормового моря превратился в глухой гул в ушах, ноги окончательно обмякли.
Последнее, что он почувствовал перед тем, как окончательно провалиться в липкую темноту, — это как его тело поднимают в воздух и заталкивают в пахнущий новой кожей салон автомобиля.
Капкан, из которого он так отчаянно бежал, захлопнулся снова.
***
Тридцатое декабря. Сеул. Загородная резиденция клана Ким.
День рождения наследника конгломерата проходил за закрытыми дверями. Никаких шумных вечеринок для прессы, никаких светских приемов — состояние виновника торжества не позволяло показывать его публике. В огромном парадном зале главного поместья горел камин из белого мрамора, за длинным столом сидели лишь члены ближнего круга семьи и ключевые директора холдинга.
Атмосфера была удушающей.
Тэхён сидел во главе стола по правую руку от отца. На нем был безупречный черный смокинг от европейского модного дома, белоснежная рубашка с запонками из платины и черных бриллиантов. Но эта роскошь лишь подчеркивала его пугающую, болезненную худобу. Альфа сидел неподвижно, не притрагиваясь к изысканным блюдам на золоченой тарелке. В руке он механически крутил бокал с двадцатилетним односолодовым виски, тупо глядя на блики огня в хрустале.
Родственники говорили тосты, желали ему здоровья, процветания и скорейшего вступления в должность вице-президента, но Тэхён не слышал ни единого слова. Для него эти звуки сливались в бессмысленный белый шум. Внутри него была лишь пустота — огромная, холодная, высасывающая жизнь каверна.
Ким Мусон наблюдал за сыном поверх своего бокала. Взгляд председателя был тяжелым, оценивающим.
Когда ужин подошел к концу, и гости начали расходиться по малым гостиным, Мусон поднялся со своего места и коснулся плеча сына.
– Пойдем со мной, Тэхён, – негромко, но властно произнес отец. – Твой главный подарок ждет внизу.
Тэхён даже не вздрогнул. Ему было абсолютно все равно. Акции зарубежных портов, коллекционный спорткар, вилла на Женевском озере — ничто в этом мире не могло вернуть ему вкус к жизни. Но перечить отцу он не стал: привычка к субординации была вбита на генетическом уровне.
Они спустились на бесшумном лифте на цокольный этаж резиденции, где располагались личная оружейная председателя, винный погреб и закрытые комнаты безопасности с отдельной звукоизоляцией.
В длинном коридоре из шлифованного гранита горели неяркие бра. Мусон подошел к массивной двери из темного дуба с цифровым замком, приложил ладонь к биометрическому сканеру. Замок тихо щелкнул, створка подалась вперед.
– Входи, – бросил Мусон, отступая в сторону.
Тэхён равнодушно переступил порог.
Комната была оформлена как строгий, минималистичный кабинет: тяжелые шторы из темно-серого бархата наглухо закрывали стены, мягкий персидский ковер глушил звуки шагов, по центру стоял широкий кожаный диван, а над ним горела одинокая коническая лампа, бросающая яркий круг света прямо в центр комнаты.
И в этом круге света, прямо на ковре, кто-то был.
Тэхён сделал еще шаг вперед, и в этот момент воздух в комнате словно сгустился, превратившись в раскаленную смолу.
На коленях, сжавшись в крошечный, дрожащий комок, сидел человек.
На нем не было портовой робы. Его явно отмыли, переодели в тонкие белые пижамные брюки и свободную льняную рубашку молочного цвета с глубоким вырезом, обнажавшим тонкие, хрупкие ключицы. Руки незнакомца были плотно стянуты за спиной мягкими кожаными ремнями, темные растрепанные волосы падали на бледный лоб, закрывая лицо.
Омега мелко, непрерывно вздрагивал от каждого шороха, из-под опущенной головы доносилось сдавленное, прерывистое дыхание.
И запах.
Тонкий, едва уловимый, сквозь наслоения медицинских антисептиков и чужих дорожных запахов — знакомый до безумия, сладковатый, пахнущий топленым молоком, беззащитностью и животным, первобытным ужасом.
Бокал с виски выскользнул из пальцев Тэхёна.
Хрусталь с резким звоном разбился о край дверного порога, золотистая жидкость брызнула на начищенную кожу туфель, осколки разлетелись по граниту.
Тэхён не заметил этого.
Все его тело, онемевшее за долгие месяцы летаргии, прошил мощнейший электрический разряд. В глазах, которые полгода напоминали две мертвые угольные ямы, вспыхнул дикий, ослепляющий, багровый огонь альфьей ярости и триумфа. Кровь с глухим ревом ударила в виски, расширяя зрачки до краев радужки. Дыхание перехватило, воздух в легких превратился в чистое пламя.
– Ты тратил слишком много времени на поиски, сын, – раздался сзади холодный, деловой голос Ким Мусона. – В нашем бизнесе нельзя позволять вещам диктовать условия. Если игрушка сбежала — ее находят, возвращают на место и ломают так, чтобы больше никогда не возникало желания бегать.
Председатель подошел к сыну, положив тяжелую ладонь ему на плечо.
– С днем рождения, Тэхён. Теперь, когда твой порядок восстановлен, я жду тебя в совете директоров в следующий понедельник. Займись своим подарком.
Мусон развернулся, вышел из комнаты и закрыл за собой тяжелую дубовую дверь.
Электронный замок защелкнулся с тихим, окончательным щелчком.
Они остались одни.
Звук закрывшейся двери заставил сидящего на коленях парня вздрогнуть всем телом. Чонгук медленно, преодолевая сопротивление парализующего страха, поднял голову.
Его лицо было бледным, как первый снег, на скуле темнел свежий синяк от захвата при похищении, глаза были красными, опухшими от выплаканных слез. На искусанных до крови губах застыла немая мольба.
Их взгляды встретились.
Пространство между ними словно взорвалось.
Тэхён не двигался. Он стоял на пороге комнаты в своем безупречном черном смокинге, но теперь в нем не осталось ничего от того изможденного, полумертвого юноши, который час назад сидел за праздничным столом. На глазах происходило жуткое, противоестественное перерождение: зверь, спавший в коме, восстал из пепла, напившись одним лишь видом своей вернувшейся добычи. Доминантный феромон сандала, древесной смолы и горького табака хлынул из него сокрушительной, удушающей волной, мгновенно заполнив всю комнату до самого потолка.
Этот запах был настолько густым и яростным, что Чонгук задохнулся. Омежья сущность внутри него заскулила от дикой, непостижимой мощи альфы, внутренности скрутило спазмом повиновения.
– Т-Тэхён... – сорвалось с побелевших губ Чонгука едва слышным шепотом.
Этот шепот стал последней каплей.
Ким сорвался с места. В три широких, неслышных шага он преодолел разделявшее их расстояние и рухнул на колени прямо перед омегой.
Его руки — длинные, сильные, с выступающими венами — впились в плечи Чонгука с такой сокрушительной силой, что тонкая ткань рубашки затрещала. Тэхён притянул его к себе, вжимая в свою грудь, шумно, жадно, до хрипоты втягивая носом воздух у самого его уха, прямо над пульсирующей шейной железой.
– Ты... – хриплый, надтреснутый голос альфы дрожал от клокочущего внутри безумия. – Ты здесь. Ты здесь, дрянь... ты живой.
– Пусти... умоляю тебя, Тэхён, пусти... – Чонгук попытался дернуться, но связанные за спиной руки лишали его малейшего шанса на сопротивление. – Я не вернусь... убей меня лучше... пожалуйста, просто убей меня!
Тэхён резко отстранился, его пальцы метнулись к лицу омеги, сжав его челюсть в стальной тисочный захват, заставляя Чонгука смотреть прямо в его горящие янтарным безумием глаза.
– Убить тебя? – Тэхён тихо, жутко рассмеялся, обнажая зубы. В его взгляде плескалось темное, больное, ненасытное упоение. – После того, как я семь месяцев сдыхал в этой проклятой пустоте?! После того, как я каждую ночь видел, как ты захлебываешься подо мной, и просыпался от того, что раздираю простыни в кровь?! Ты думал, что сможешь сбежать от меня, Чонгук-и?! Думал, спрячешься в своих вонючих доках, и я забуду твой вкус?!
– Моя мама... – сквозь слезы и боль в сдавленной челюсти выдавил Чонгук. – Она здорова... ты больше не имеешь власти надо мной... ты не можешь...
– Мой отец купил тебя, щенок! – прорычал Ким, приблизив свое лицо вплотную, так что его горячее дыхание обжигало разбитые губы омеги. – Он привез тебя сюда и положил мне под ноги, как праздничный торт! Твоя жизнь, твое тело, твой каждый чертов вздох теперь оформлены по документам личной службы безопасности «Ким Групп»! Ты не существуешь для внешнего мира! Тебя стерли из всех баз данных! Ты умер в том переулке в Тхонъёне, ты понимаешь это своим крошечным мозгом?!
Чонгук замер.
Его глаза расширились от немого, неописуемого ужаса. Слова Кима падали на него многотонными гранитными плитами, замуровывая заживо.
Стерли. Не существует. Подарок.
– Нет... нет, господи, нет... – слезы хлынули из глаз омеги бурным, непрекращающимся потоком, заливая пальцы альфы на его щеках.
– Да, – прошептал Тэхён, и в его голосе ярость вдруг сменилась пугающей, смертоносной нежностью.
Он медленно разжал пальцы на челюсти парня. Его ладонь легла на шею Чонгука, большой палец провел по припухшей нижней губе, оглаживая ее, стирая соленую влагу. Альфа смотрел на него так, словно умирающий от жажды путник наконец добрался до источника ключевой воды. Он жадно впитывал каждую деталь: дрожащие ресницы, побледневшую кожу, мелкую дрожь в хрупких плечах.
Это был его Чонгук. Настоящий. Сломанный. Загнанный обратно в клетку.
– Ты заставил меня голодать, Чонгук-и, – тихо, вкрадчиво произнес Ким, и в его низком баритоне зазвучала та самая бархатная сталь, от которой у омеги когда-то подгибались колени в школьных коридорах. – Ты заставил меня потерять себя. Но теперь я вернулся. И ты заплатишь за каждый день, за каждый гребаный час, который я провел без тебя.
Тэхён свободной рукой потянулся к поясу своих брюк. Пальцы альфы коснулись серебряной пряжки с выгравированным фамильным гербом.
Ме