Моя месть
Тысяча четыреста метров до пустоты
Запах оружейного масла вытеснял из лазарета Агентства въедливый дух карболки и антисептиков.
Мирей сидела на жестком табурете, склонившись над широким хирургическим столом из нержавеющей стали. Медицинские инструменты были грубо отодвинуты в сторону, а их место заняли детали снайперской винтовки: матово-черная ствольная коробка, отполированный до зеркального блеска затвор, пружины, титановые винты и тяжелый тяжеловесный приклад со встроенным амортизатором.
Ее пальцы двигались быстро, почти машинально, хотя костяшки правой руки, сбитые о зеркало пару часов назад, были туго затянуты свежим белым пластырем.
Без эластичных бинтов на ребрах воздух входил в грудь непривычно легко, но эта легкость казалась обманчивой, пугающей. Черная водолазка сидела свободно, больше не утягивая тело в неестественный плоский силуэт. Мирей ощущала себя так, словно с нее содрали защитный панцирь. Каждый шов ткани, каждое дуновение сквозняка от приоткрытой форточки отзывались на коже острой, раздражающей чувствительностью.
А еще были глаза. Чистое, обнаженное серебро в обоих зрачках. Больше никаких линз. Никакой фальшивки цвета расплавленного золота.
– Ты пережимаешь возвратную пружину, – раздался от двери знакомый голос.
Сэтоши Куро стоял, привалившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Он переоделся в сухую серую толстовку, но ссадина на скуле налилась густой багровой синевой. В руках информатор держал две жестяные банки с горячим кофе из автомата на первом этаже.
– Если ты не закроешь рот, дурак Куро, я забью эту пружину тебе в глотку, – не поднимая головы, отозвалась Мирей. Щелчок затворной рамы прозвучал сухо и резко. – Я собирала этот ударно-спусковой механизм с закрытыми глазами, когда ты еще воровал яблоки на складах в Мотомати.
– Какая невероятная точность воспоминаний, – хмыкнул парень, но остался стоять на пороге.
Он не делал попыток подойти. Он видел ее обнаженные серебряные глаза, видел, как напряжена линия ее шеи, и слишком хорошо знал: сейчас к ней нельзя приближаться даже на расстояние вытянутой руки. Загнанная в угол гордость Ишихары Мирей была опаснее заряженного карабина.
Куро аккуратно присел на корточки у стены и поставил одну банку на пол, пододвинув ее ногой на середину комнаты.
– Чертежи четвертого пирса подтвердились, – произнес он уже другим тоном, деловым и собранным. – Ивабе действительно там. Аукцион начнется ровно в полночь. Собрались покупатели из трех европейских синдикатов. Он демонстрирует им действие блокатора на живых людях. Взял шестерых бродяг из трущоб, у которых есть слабый дар. Он собирается устроить показательную «стерилизацию».
Руки Мирей на долю секунды замерли над ствольной коробкой.
– Стерилизацию?
– Вводит токсин напрямую в спинномозговой канал, – глухо ответил Куро. – Способность выжигается вместе с нервной системой. Человек превращается в овощ за три минуты. Для Ивабе это триумф: абсолютное оружие против эсперов. Если сделка состоится, через месяц эти блокаторы будут стоять на вооружении наемников по всему миру.
– Не состоятся, – отрезала она.
Тонкая отвертка с титановым наконечником плавно закрутила фиксирующий болт на оптической планке.
Сзади скрипнула половица.
Мирей вскинула голову, хищно перехватив тяжелый металлический ствол, как дубинку. Но в проеме стоял не Куро.
Дазай Осаму вошел неслышно, словно призрак, возникший из темноты коридора. Песочный плащ был небрежно расстегнут, руки покоились в карманах брюк. Он остановился точно на пороге, за спиной Куро, и окинул лазарет задумчивым взглядом.
– Оружие возмездия готово к бою? – поинтересовался он мягко, чуть склонив голову к правому плечу. – Наш идеалист Куникида уже извел полпачки успокоительного, координируя операцию с военной полицией. Они согласны оцепить район залива, но на сам пирс не сунутся. Официально это «внутренние разборки контрабандистов». Городские власти предпочитают не замечать грязь, пока она не выплескивается на парадные проспекты.
– Мне плевать на полицию, – Мирей защелкнула ствольную накладку. Раздался глухой, хищный щелчок готового механизма. – Где маяк?
– Старый маяк на восточной косе Канагава, – Дазай подошел к столу, но остановился ровно в двух шагах, уперев кончики пальцев в гладкий металл столешницы. – Восемьдесят лет назад он указывал дорогу сухогрузам. Сейчас заброшен. Высота смотровой площадки – сорок пять метров над уровнем моря. Идеальная точка обзора на четвертый пирс.
– И идеальная дистанция для промаха, – Мирей подняла винтовку, вскинув ее к плечу, проверяя развесовку. Оружие легло в руки как влитое, привычная тяжесть отозвалась приятным холодком в ладонях. – Тысяча четыреста метров открытой воды. Тепловые потоки от залива, влажность девяносто процентов, боковой шквалистый ветер. Даже при идеальной оптике пуля уходит на полтора метра в сторону от деривации.
– Обычная пуля – да, – согласился Дазай. Его карие глаза, подернутые дымкой вечной скуки, встретились с ее серебряным взглядом. – Но твоя способность плевать хотела на деривацию и влажность, не так ли, Мира-чан?
Мирей поморщилась от того, с какой легкостью этот человек использовал прозвище, которым ее звал только Куро.
– Моя способность требует абсолютной концентрации, – холодно произнесла она, опуская ствол. – Чтобы создать «Невидимую пулю» такой плотности, которая преодолеет полтора километра и не рассеется в тумане, мне нужно видеть цель так, словно она стоит передо мной на расстоянии дыхания. Никаких теней. Никаких помех.
– Помехи мы возьмем на себя, – Дазай легко улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли тепла. – Ацуши-кун и Куникида зайдут с южных ворот терминала ровно в полночь. Они устроят там такой переполох, что Ичизу придется бросить все свои тени на защиту периметра. Внимание охраны будет приковано к земле. Ивабе останется на открытой террасе командного пункта морского вокзала – он любит смотреть на бойню сверху, чувствуя себя божеством, карающим грешников.
– Он не божество, – прошептала Мирей. Ее пальцы побелели, сжимая цевье винтовки. – Он падаль.
– Вот и докажи это баллистике, – бросил Дазай. Он повернулся к выходу, взмахнув полами плаща. – Выдвигаемся через двадцать минут. Ветер усиливается, стрелок. Если начнется шторм, твоя месть утонет в заливе.
***
Холод на вершине старого маяка был не просто физическим явлением – он казался живым существом, вцепившимся в кости ледяными когтями.
Ржавая круговая площадка под куполом разбитого прожектора содрогалась от каждого порыва ветра, дувшего со стороны открытого Токийского залива. Вода внизу, в сорока пяти метрах под ажурными металлическими перилами, кипела черной, вспененной смолой. Волны с глухим, утробным рокотом разбивались о бетонное основание косы, вздымая тучи соленых брызг, которые оседали на лице Мирей ледяной коркой.
Она лежала на влажном брезенте, расстеленном прямо на ржавых железных решетках настила.
Винтовка стояла на усиленных титановых сошках. Длинный, тонкий ствол выдвинулся за пределы перил в пустоту ночи, нацеленный на запад.
Туда, где сквозь рваные клочья тумана мерцали тусклые огни четвертого пирса.
Тысяча четыреста метров.
В оптическом прицеле высокого разрешения здание старого морского вокзала казалось игрушечным макетом, брошенным на край темной воды. Массивные железобетонные перекрытия, панорамные окна второго яруса, подсвеченные изнутри ядовито-желтыми аварийными лампами.
Рядом, привалившись спиной к облезлой кирпичной кладке фонарной башни, сидел Дазай. Он натянул воротник плаща до самых ушей, спрятал руки в рукава и с меланхоличным видом слушал в наушнике треск рации.
Куро остался внизу, у подножия маяка, прикрывая единственный вход и отслеживая частоты радиосвязи Очистителей.
– Ацуши на позиции у волнореза, – негромко, сквозь вой ветра произнес Дазай. – Куникида заложил заряды на трансформаторной подстанции пирса. До полуночи три минуты. Как твои руки, стрелок?
Мирей не ответила.
Она не могла позволить себе тратить дыхание на слова.
Лежа на животе, прижав приклад к правому плечу, она вела внутреннюю войну, о которой никто из стоящих рядом не догадывался.
Ее тело помнило все.
Капли морской воды, падающие на щеки, слишком сильно напоминали дождь. Тот самый дождь шестилетней давности. Запах соли смешивался в сознании с фантомным запахом сырости и застывающей крови на деревянном паркете. Руки в тонких стрелковых перчатках немели от пронизывающего ветра, но внутри, под кожей, разливался липкий, унизительный жар паники.
*«Успокойся»,* – приказала она себе, вдавливая щеку в холодную резину подщечника. – *«Ты не там. Ты на маяке. Винтовка в руках. Ты контролируешь эту ночь».*
Она закрыла глаза на три секунды.
Вдох через нос – холодный, соленый воздух обжег легкие, проник в каждую альвеолу. Медленный выдох сквозь сжатые губы.
Когда она снова открыла глаза, серебряные зрачки вспыхнули ровным, потусторонним светом.
Мир вокруг потерял звуки. Рев волн внизу приглушился, свист ветра превратился в далекий, несущественный шелест. В прицельной сетке оптического прибора возникло полупрозрачное наложение: тончайшие светящиеся линии ее собственной способности начали прощупывать пространство над черной гладью залива.
«Невидимая пуля» не подчинялась законам ньютоновской физики, но она подчинялась ее воле.
Чтобы пуля долетела, Мирей должна была выстроить в сознании идеальный вектор – туннель из сжатой психической энергии, по которому пройдет невидимый заряд. На дистанции в триста метров это происходило мгновенно. На полутора километрах... это требовало колоссального напряжения всех сил.
В прицеле, на освещенной террасе морского вокзала, появились люди.
Они вышли из широких раздвижных дверей. Впереди шли четверо боевиков в длинных темных плащах и белых безликих масках, державшие на прицеле троих мужчин в лохмотьях. Пленники едва передвигали ноги, их лица были серыми от ужаса.
Следом шел Ивасаки Ичизу.
Даже с такого расстояния Мирей узнала его хищную, плавную походку. Черная форма, короткие смоляные волосы, правая рука в перчатке без пальцев. Тени за его спиной клубились, как живые щупальца, реагируя на каждое движение хозяина, готовые в любую секунду взметнуться черной стеной.
И наконец, появился он.
Ивасаки Ивабе вышел на террасу не спеша, с высоко поднятой головой. На нем было длинное шерстяное пальто с меховым воротником. В левой руке он держал тонкую металлическую трость, хотя не хромал, а в правой – пластиковый кейс с прозрачной крышкой, внутри которого в специальных гнездах тускло светились ампулы с мутно-голубым токсином.
Основатель Очистителей подошел к перилам террасы и посмотрел вниз, на причал, где его ожидали представители покупателей – люди в строгих деловых костюмах, окруженные наемниками с автоматическим оружием.
Мирей перевела перекрестье прицела на его лицо.
Кратность оптики позволила различить каждую деталь. Узкие, холодные желтые глаза. Жесткая, квадратная челюсть.
И шрам.
Тонкий, белесый рубец над левой бровью. След от тяжелой хрустальной пепельницы, которую шестнадцатилетняя Мирей швырнула в него шесть лет назад, прежде чем выпрыгнуть в разбитое окно под ледяной ливень.
Сердце в груди девушки споткнулось.
Оно пропустило удар, а затем забилось с такой бешеной, молотящей силой, что сетка прицела дернулась вверх.
Перед глазами снова вспыхнула тьма.
*«Твои родители были грязью, девочка».*
Тяжелая, вонючая ладонь, сжимающая ее горло. Пальцы, впивающиеся в левое плечо, рвущие связки, вдавливающие ее в лужу теплой крови матери. Стеклянный, застывший взгляд отца у