← Назад к обзору

Моя рабыня

Слёзы феникса и сталь кузнеца

Крики Рашты, разрывавшие ночную тишину Восточного крыла, наконец стихли, сменившись тонким, дребезжащим плачем, который казался самым громким звуком во всей империи Юань. Снаружи бушевала гроза, редкая для этого времени года, словно само небо протестовало против появления на свет дитя, рожденного в колыбели ненависти и амбиций.

Совешу ворвался в спальню, оттолкнув повитух. Его лицо, осунувшееся от бессонных ночей, проведенных под дверью, теперь светилось лихорадочным облегчением. Он не смотрел на служанок, не замечал кровавых простыней. Его взгляд был прикован к хрупкой фигуре на огромной кровати.

Рашта лежала неподвижно, её белые волосы, промокшие от пота, облепили бледное лицо. Она казалась фарфоровой куклой, которую неосторожно уронили. В её руках, завернутый в тончайший шелк, копошился крошечный сверток.

– Рашта... – Совешу опустился на колени у кровати, боясь коснуться её, словно она могла рассыпаться от малейшего дуновения.

Девушка медленно открыла глаза. В их серой глубине больше не было того детского страха, который он увидел при их первой встрече. Там поселилась бесконечная, мудрая усталость матери, прошедшей через врата ада, чтобы вынести оттуда жизнь.

– Это девочка, мой государь, – прошептала она, и её голос был похож на шелест сухой листвы.

Совешу осторожно заглянул в сверток. Маленькое существо с едва заметным пушком светлых волос и зажмуренными глазками смешно сморщило носик. Император почувствовал, как в его сердце, огрубевшем от политики и войн, что-то окончательно надломилось. Он ожидал наследника, воина, того, кто продолжит его род и укрепит власть. Но глядя на эту беззащитную кроху, он понял, что готов отдать весь мир просто за то, чтобы она продолжала дышать.

– Она прекрасна, – он коснулся пальцем крошечной ладошки, и младенец инстинктивно ухватился за его палец. – Она будет носить имя Глория. И она будет самой могущественной женщиной в истории Юань.

Рашта слабо улыбнулась, но в этой улыбке сквозила печаль. Она знала, что за каждое слово императора придется платить кровью.

Прошло несколько недель. Благодаря заботе лучших лекарей и безграничному вниманию Совешу, Рашта начала восстанавливаться. В его объятиях, в те редкие часы, когда он забывал о государственных делах, она расцветала, словно экзотический цветок под теплыми лучами солнца. Её кожа вновь обрела сияние, а в движениях появилась мягкая грация. Совешу задаривал её драгоценностями, но самым ценным для неё было то, как он смотрел на их дочь.

Однако политическая буря не утихала. Корнелия-хатун, узнав о рождении девочки, лишь плотнее сжала губы. Для неё это не было поражением — лишь отсрочкой. Она знала, что Совешу не остановится на достигнутом.

Однажды вечером, когда маленькая Глория уснула в своей резной колыбели, Совешу пришел к Раште. Он выглядел торжественным, в его руках был свиток с императорской печатью.

– Рашта, я больше не могу ждать, – начал он, садясь рядом с ней на кушетку. – Совет раздираем спорами, Корнелия укрепляет свои позиции, привлекая новых союзников. Завтра я объявлю о твоем возвышении. Я сделаю тебя своей второй женой, а Глорию — официальной наследницей престола. А затем... затем мы найдем способ лишить Корнелию титула окончательно. Ты станешь моей единственной императрицей.

Рашта вздрогнула. Она медленно отстранилась от него, её пальцы судорожно сжали край шали.

– Нет, – тихо, но твердо произнесла она.

Совешу замер, нахмурившись.

– Что ты сказала?

– Я не готова к этому, Совешу, – она подняла на него взгляд, полный мольбы. – Посмотрите на меня. Кто я? Сбежавшая рабыня, чье прошлое вывернули наизнанку перед всем двором. Я не умею править. Я не знаю, как плести интриги так, чтобы не задохнуться в них. Если вы наденете на меня корону сейчас, вы просто подпишете мне смертный приговор. Корнелия уничтожит меня, и вы не сможете быть рядом каждую секунду, чтобы отразить удар.

– Я защищу тебя! – воскликнул император, вскакивая. – Я казнил Ротешу, я сослал его сына. Никто больше не посмеет...

– Люди будут шептаться за вашей спиной, – перебила его Рашта. – Они будут ненавидеть Глорию. Они назовут её бастардом рабыни, даже если вы издадите сотню указов. Пожалуйста, мой государь... если вы действительно любите нас, дайте нам просто жить. Позвольте мне быть вашей любимой женщиной, а не вашей политической мишенью. Я хочу видеть, как растет моя дочь, а не как её пытаются отравить на каждом пиру.

Совешу смотрел на неё с непониманием и болью. Он хотел вознести её на вершину мира, хотел искупить свою вину за её прошлые страдания, но он не понимал, что для Рашты эта вершина была покрыта льдом, на котором она не могла удержаться.

– Ты отказываешься от власти, о которой мечтает каждая женщина в империи? – спросил он глухо.

– Я выбираю жизнь, – ответила она, подходя к нему и кладя голову ему на грудь. – Ваша любовь — это единственная корона, которая мне нужна. Пожалуйста, не заставляйте меня надевать золотую.

Совешу тяжело вздохнул, обнимая её. Он чувствовал её дрожь и понимал, что она права. Его гнев и гордость ослепили его. Формальный титул сейчас только подстегнул бы врагов.

– Хорошо, – сдался он, целуя её в макушку. – Я временно прекращу попытки. Но Глория останется при дворе как принцесса крови. Это не обсуждается.

Рашта закрыла глаза, чувствуя мимолетное облегчение. Она знала, что это лишь передышка, но она была ей необходима.

Пока в Восточном крыле царил хрупкий мир, в Западном крыле ковалась новая угроза. Корнелия-хатун принимала гостя, чье появление во дворце было окутано строжайшей тайной.

Это был мужчина средних лет, с жестким лицом и руками, покрытыми старыми ожогами. Его звали Бату, и он был новым регентом северных провинций, назначение которого Корнелия пролоббировала через свои связи в Совете, пока Совешу был занят ребенком.

– Ты выглядишь слишком спокойной для женщины, чей муж только что признал дочь от рабыни, – произнес Бату, по-хозяйски располагаясь в кресле императрицы.

– Спокойствие — это оружие, старый друг, – Корнелия подошла к окну, глядя на тренировочную площадку гвардии. – Совешу совершил ошибку. Он думает, что, оставив Рашту в тени, он обезопасил её. Но он лишь дал мне время подготовить почву.

– Ты действительно дочь кузнеца, Корнелия, – Бату усмехнулся. – Ты умеешь ждать, пока металл раскалится докрасна, прежде чем нанести удар.

– Это правда, – она обернулась, и в её глазах вспыхнул опасный огонек. – Мой отец ковал мечи, которые не ломались в бою. Он научил меня, что форма не имеет значения, если внутри сталь. Рашта — это хрупкое стекло. Красивое, прозрачное, но оно разлетится вдребезги от первого же удара молота.

– И какой будет твой следующий шаг? – спросил регент. – Совешу окружил её верными людьми.

– Мы не будем бить по ней напрямую, – Корнелия подошла к столу и развернула карту империи. – Мы ударим по тому, что дает ему право быть императором. По легитимности. Бату, мне нужно, чтобы ты начал стягивать войска к границам под предлогом защиты от кочевников. Народ должен чувствовать нестабильность. Они должны видеть, что их правитель занят колыбелью, пока империя в опасности.

– А что делать с ребенком?

Корнелия на мгновение замолчала. В её памяти всплыли лица её собственных родителей, погибших в огне мятежа. Она знала цену потерянной жизни.

– Ребенок не виноват, – произнесла она неожиданно мягко, но тут же её голос снова стал стальным. – Но если эта девочка станет знаменем для тех, кто хочет моей смерти, я сожгу это знамя. Муён уже готовит почву среди гвардии. Многие недовольны тем, что император пренебрегает своими обязанностями ради фаворитки.

– Ты рискуешь, Корнелия, – заметил Бату. – Совешу может быть жестоким, когда его загоняют в угол.

– Я выросла в кузнице, Бату. Я не боюсь искр.

Следующие месяцы превратились в странную игру теней. Совешу, убаюканный временным спокойствием Рашты, всё больше времени проводил в её покоях. Он действительно расцветал рядом с ней, становясь мягче, человечнее. Он читал ей стихи, играл с маленькой Глорией и казался почти счастливым человеком.

Рашта тоже изменилась. В ней проснулась тихая, скрытая сила. Она больше не плакала по ночам, она внимательно слушала всё, что рассказывали ей преданные служанки о настроениях во дворце. Она знала о визитах Бату, знала о передвижениях войск. Она понимала, что Корнелия готовит нечто масштабное.

Однажды, гуляя в закрытом саду с дочерью на руках, Рашта столкнулась с императрицей. Корнелия была одна, без свиты, одетая в простое дорожное платье. В её руках был маленький нож, которым она срезала засохшие ветки роз.

Рашта инстинктивно прижала Глорию к себе, загораживая её своим телом.

– Не бойся, – Корнелия даже не взглянула на неё, продолжая свое занятие. – Я не убиваю детей в садах. Это слишком мелко для меня.

– Зачем вы здесь, Ваше Величество? – спросила Рашта, стараясь, чтобы её голос не дрожал.

– Хотела посмотреть на причину, по которой мой муж готов пустить империю под откос, – Корнелия наконец повернулась. Её взгляд скользнул по Раште, задержавшись на её лице. – Ты действительно похорошела. Материнство тебе к лицу. Но скажи мне, Рашта... ты когда-нибудь видела, как плавится металл?

– Нет, – ответила та, нахмурившись.

– Он становится текучим, как вода, и ярким, как солнце. В этот момент он кажется самым прекрасным веществом в мире. Но если в него попадет хоть капля холодной воды, он взрывается, калеча всех вокруг. Твоя любовь к Совешу — это та самая капля воды. Вы оба думаете, что создаете нечто прекрасное, но на самом деле вы готовите катастрофу.

– Вы просто ненавидите меня за то, что он любит меня, а не вас, – вырвалось у Рашты.

Корнелия звонко рассмеялась. В этом смехе не было горечи, только холодное превосходство.

– Любовь? Рашта, ты так и осталась той девочкой из прачечной. Любовь — это роскошь для нищих. Правители живут долгом и силой. Я не ненавижу тебя. Я тебя презираю за то, что ты позволяешь ему быть слабым. Империи не нужен влюбленный мужчина на троне. Ей нужен император. И если он не может им быть, я найду того, кто сможет.

Императрица прошла мимо, едва не задев Рашту плечом. Девушка стояла, глядя ей вслед, и чувствовала, как холод пробирается под её теплый плащ. Слова Корнелии о кузнице и металле не были просто метафорой. Это было предупреждение.

В ту ночь Рашта долго не могла уснуть. Она смотрела на спящего рядом Совешу — его лицо во сне было спокойным и безмятежным. Она любила его так сильно, что эта любовь причиняла физическую боль. Но она также понимала, что их счастье построено на песке.

– Мы должны уехать, – прошептала она в темноту. – Мы должны бросить всё и бежать, пока еще не поздно.

Но она знала, что император никогда не бросит свой трон. А значит, ей придется сражаться. Не за власть, не за титул, а за право своей дочери просто видеть солнце.

На следующее утро пришло известие: регент Бату официально объявил о неподчинении северных провинций центральной власти, мотивируя это тем, что император «ослеплен чарами иноземной рабыни и не способен защитить народ». Это был открытый вызов.

Совешу в ярости созвал Совет, но обнаружил, что половина кресел пуста. Многие чиновники, почувствовав, куда дует ветер, предпочли «заболеть» или уехать в свои поместья.

– Это восстание, – Совешу ударил кулаком по столу. – Корнелия... это её рук дело!

– Ваше Величество, – в зал вошел Муён, его лицо было непроницаемым. – Императрица просит аудиенции. Она говорит, что у неё есть предложение, которое поможет избежать кровопролития.

Совешу посмотрел на Муёна, затем на пустые места советников. Он понимал, что зажат в тиски.

– Пусть войдет, – выдохнул он.

Корнелия вошла в зал Совета не как просительница, а как истинная хозяйка положения. За её спиной стоял Бату, чье присутствие в столице само по себе было дерзостью.

– Совешу, у нас мало времени, – начала она, игнорируя протокол. – Армия севера готова выступить. Народ на взводе. Ты можешь попытаться подавить бунт силой, но тогда ты утопишь Юань в крови и, скорее всего, потеряешь голову.

– И что ты предлагаешь? – Совешу едва сдерживался, чтобы не выхватить меч.

– Отречение, – спокойно произнесла Корнелия. – Ты отрекаешься от престола в пользу Глории. Но так как она младенец, регентом при ней становлюсь я и Бату. Ты и твоя Рашта получаете поместье на юге, содержание и право жить в мире. Вы получаете свою любовь, а я получаю империю, которую смогу спасти.

Совешу рассмеялся, и этот смех был полон горечи.

– Ты хочешь, чтобы я отдал тебе всё? Чтобы я признал себя побежденным?

– Я хочу, чтобы ты выжил, – Корнелия сделала шаг к нему, и в её голосе впервые прозвучало нечто, похожее на искренность. – Ты хороший человек, Совешу. Но ты плохой император для таких времен. Отдай мне корону, которую ты всё равно не можешь удержать.

В этот момент двери зала распахнулись. На пороге стояла Рашта. Она была одета в платье цвета грозового неба, её волосы были уложены в сложную прическу, а на шее сияло ожерелье, подаренное императором. В её руках не было ребенка — она пришла одна.

– Он не подпишет отречение, – произнесла она, проходя в центр зала.

Корнелия обернулась, её брови удивленно приподнялись.

– И кто же ему запретит? Ты, маленькая птичка?

– Нет, – Рашта остановилась рядом с Совешу и взяла его за руку. Её ладонь больше не была холодной. – Ему запретит правда, о которой вы предпочли забыть, императрица. Вы говорите о легитимности? О силе? Но вы забыли, что Бату — не просто ваш союзник. Он — тот, кто убил вашего отца в ту ночь, когда сгорела ваша кузница.

В зале воцарилась гробовая тишина. Корнелия побледнела так, что её лицо стало прозрачным. Она медленно повернулась к Бату.

– О чем она говорит? – прошептала императрица.

– Она лжет! – выкрикнул Бату, его рука легла на рукоять ножа. – Эта девка бредит!

– У меня есть свидетели, – продолжала Рашта, глядя прямо в глаза Корнелии. – Старые солдаты из вашего отряда, которых вы считали погибшими. Они видели, кто бросил факел в ваш дом. Бату хотел возглавить мятеж сам, но вы оказались сильнее. Он примкнул к вам, спрятав свою вину за преданностью. Он использовал вас всё это время, чтобы добраться до власти.

Корнелия смотрела на Бату, и в её взгляде медленно разгоралось пламя, страшнее того, что когда-то уничтожило её дом. Вся её жизнь, построенная на стали и долге, вдруг оказалась пронизана гнилью предательства.

– Это правда? – спросила она, и её голос был похож на скрежет металла по камню.

Бату не ответил. По его лицу, по тому, как он отвел взгляд, Корнелия поняла всё.

В ту же секунду она выхватила тот самый маленький нож, которым срезала розы, и быстрым, почти неуловимым движением вонзила его в горло регента. Бату захрипел, хватаясь за рану, и рухнул на мраморный пол.

Муён и гвардейцы замерли, не зная, чью сторону занять.

Корнелия стояла над телом, тяжело дыша. Её золотое платье было забрызгано кровью. Она медленно подняла взгляд на Рашту. В этом взгляде больше не было презрения. В нем было признание равного врага.

– Ты знала, – произнесла Корнелия. – Ты знала и ждала этого момента.

– Я училась у лучшего учителя, – ответила Рашта, не отпуская руку Совешу. – У вас.

Совешу смотрел на обеих женщин с ужасом и восхищением. Он понял, что в этот момент история империи Юань изменилась навсегда.

– Гвардия! – выкрикнул император, обретая свой голос. – Взять всех, кто был связан с Бату! Муён, если ты еще верен короне — действуй!

Восстание на севере захлебнулось, не успев начаться. Лишившись лидера и столкнувшись с яростью Корнелии, мятежники предпочли сдаться.

Прошло несколько дней. Дворец медленно приходил в себя после потрясения. Корнелия-хатун добровольно удалилась в свои покои, отказавшись от участия в делах Совета. Она была сломлена не политически, а духовно.

Совешу пришел к Раште вечером. Она сидела у колыбели Глории, тихо напевая колыбельную.

– Ты спасла меня, – сказал он, садясь рядом. – И ты спасла империю. Откуда ты узнала о Бату?

– У рабынь длинные уши, Совешу, – ответила она, улыбаясь. – И у них есть память о тех, кто причинял им боль. Ротешу когда-то хвастался этой историей, считая её забавной. Я просто сохранила её в сердце.

Император обнял её, чувствуя, как в его душе воцаряется покой.

– Ты всё еще не хочешь корону? – спросил он тихо.

Рашта посмотрела на спящую дочь, затем на Совешу. Она знала, что Корнелия больше не будет прежней. Она знала, что путь к трону теперь открыт. Но она также знала цену этой победы.

– Дайте мне еще немного времени, – ответила она. – Пусть Глория подрастет. Пусть империя привыкнет к тому, что сталь может быть обернута в шелк.

Совешу кивнул. Он больше не торопил её. Он понял, что его «маленькая птичка» превратилась в феникса, способного возродиться из любого пепла. И в этом новом мире, где кузнецы теряли свои молоты, а рабыни обретали голос, он был готов ждать столько, сколько потребуется.

За окном падал мягкий снег, укрывая следы крови и предательства. В сердце империи Юань, среди теней прошлого и надежд будущего, три души продолжали свой сложный танец, зная, что самая главная глава их жизни еще только начинается. И в этой главе Рашта больше не была жертвой — она была той, кто держит в руках нити судьбы, сплетенные из любви, стали и горькой правды.