← Назад к обзору

Моя рабыня

Тень короны и колыбель бури

– Ты удивительно проницательна для той, кто еще вчера считала, что мир заканчивается за порогом прачечной, – Корнелия-хатун сделала шаг вперед, и звук её каблуков по каменному полу темницы прозвучал как приговор. – Но ты кое-что не учла, Рашта. Те письма, о которых ты говоришь... те караваны с провизией и оружием, которые Ротешу гнал через черные перевалы... Мятежники, которых он кормил, – это я.

Императрица остановилась вплотную к решетке, её голубые глаза сияли холодным, почти потусторонним светом.

– Я и мои люди. Я до сих пор благодарна ему за то, что в самую лютую зиму мои солдаты не ели своих лошадей. Ты думала напугать меня призраками прошлого? Рашта, я сама и есть это прошлое. Каждое мое действие, каждая капля крови, пролитая на пути к этому трону, задокументирована, оправдана и воспета теми, кто выжил благодаря мне. Твой шантаж рассыпается в прах, едва коснувшись моих ног.

Сердце Рашты дрогнуло. Холодный пот выступил у неё на лбу, а та уверенность, которую она так старательно взращивала в себе всю ночь, начала стремительно таять. Она смотрела на Корнелию и видела не просто соперницу, а стихию, которую невозможно остановить словами. Императрица была скалой, о которую разбивались любые волны интриг.

– Значит... вы знали всё с самого начала? – прошептала Рашта, отступая вглубь тени своей камеры.

– Я знала достаточно, чтобы использовать это в нужный момент, – Корнелия презрительно усмехнулась. – Ротешу был полезным инструментом тогда, и он остался им сейчас. А ты... ты лишь случайная песчинка, застрявшая в механизме империи. Совешу скоро забудет вкус твоих губ, когда поймет, что ты чуть не стоила ему головы. Отдыхай, «птичка». Твое изгнание будет долгим и очень тихим.

Корнелия развернулась и вышла, оставив после себя лишь аромат горького миндаля и звенящую пустоту. Рашта опустилась на солому, обхватив себя руками. Её тело била крупная дрожь, но не только от страха или холода темницы. Внутри неё, где-то глубоко под сердцем, пульсировала новая, еще не осознанная жизнь. Она знала это уже неделю, но боялась признаться даже самой себе. Она носила дитя императора — последний козырь в игре, где ставки были выше жизни.

В это же время в главном дворце Юань воцарился хаос. Слуги бегали по коридорам с тазами горячей воды и пучками сушеной лаванды. Император Совешу, еще утром метавший громы и молнии в своем кабинете, внезапно рухнул на ковер прямо посреди разговора с Муёном.

Его лицо приобрело землистый оттенок, дыхание стало хриплым и редким. Лекари, вызванные в спешке, лишь разводили руками.

– Это не яд, Ваше Величество, – докладывал главный целитель Корнелии, которая стояла у постели мужа с непроницаемым лицом. – Это нервное истощение, осложненное старой болотной лихорадкой. Организм императора просто отказался бороться. Ему нужен абсолютный покой.

Совешу потерял сознание и погрузился в тяжелое, липкое забытье. Это была не смертельная болезнь, но и далеко не самая приятная. Дни сливались для него в бесконечную череду кошмаров, где белые волосы Рашты путались с окровавленными знаменами Корнелии, а крики брошенного ребенка Ротешу заглушали звуки имперского гимна.

Пока император боролся с бредом, Корнелия-хатун фактически взяла бразды правления в свои руки. Она не объявляла себя регентом официально, но каждый приказ, исходящий из покоев больного, был продиктован её волей. Она методично зачищала окружение Совешу от тех, кто сочувствовал Раште, и укрепляла границы, готовясь к возможным волнениям.

Прошло две недели, прежде чем Совешу впервые открыл глаза и осознал, где находится. Свет зимнего солнца, пробивавшийся сквозь тяжелые портьеры, резал глаза.

– Рашта... – первое слово, сорвавшееся с его пересохших губ, было именем той, кого он сам приказал заточить.

– Она жива, если тебя это интересует, – раздался спокойный голос Корнелии. Она сидела в кресле у окна, читая какой-то свиток. – И она всё еще в темнице. Ты проспал много важных событий, Совешу. Твоя империя едва не треснула по швам, пока ты метался в лихорадке.

Император попытался приподняться, но слабость в мышцах была такой, будто его кости превратились в воду.

– Я должен... я должен увидеть её, – прохрипел он.

– Увидишь, – Корнелия даже не подняла взгляда от пергамента. – Как только сможешь стоять на ногах, не держась за стенку. Я не позволю тебе позориться перед рабыней в таком виде.

Выздоровление шло медленно. Совешу злился, пил горькие отвары и ненавидел каждый час своего бессилия. Но как только к нему вернулись силы, он, проигнорировав советы лекарей и протесты свиты, направился прямиком в Восточное крыло, к темницам.

Он шел один, без стражи, тяжело опираясь на трость с набалдашником в виде львиной головы. В подземельях было сыро, факелы коптили, наполняя воздух едким дымом. Когда он подошел к камере Рашты, он замер, не решаясь заглянуть внутрь. Гнев, который он чувствовал на суде, притупился, сменившись тягучей тоской и чувством вины.

– Рашта? – тихо позвал он.

Девушка поднялась с лавки. За время заточения она похудела, её лицо осунулось, а под серыми глазами залегли глубокие тени. Но в её осанке появилось нечто новое — гордость, которой не было раньше. Она больше не была испуганной птичкой.

– Ваше Величество, – она склонилась в поклоне, но её взгляд оставался прямым. – Я слышала, вы были больны. Я молилась за ваше здоровье каждый час.

Совешу почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. Он открыл замок и вошел в камеру.

– Ты лгала мне, Рашта, – сказал он, останавливаясь в паре шагов от неё. – О ребенке. О Ротешу. Ты позволила мне выставить себя шутом перед всем миром.

– Я боялась, – Рашта сделала шаг к нему, и её голос зазвучал с той прежней нежностью, которая когда-то покорила его сердце. – Я бежала от кошмара, Совешу. Вы — мой свет, мой единственный шанс на спасение. Разве можно винить утопающего за то, что он не рассказал спасителю о своих шрамах?

– Шрамы — это одно. Ложь о собственной крови — другое, – он покачал головой. – Корнелия требует твоего изгнания. Совет требует твоей казни. Я разрываем на части, Рашта.

Девушка медленно протянула руку и коснулась его ладони. Её пальцы были холодными, но прикосновение подействовало на Совешу как разряд тока.

– Тогда слушайте не Совет и не Императрицу, – прошептала она, подходя вплотную. – Слушайте свое сердце. И слушайте правду, которую я больше не могу скрывать.

Она взяла его руку и медленно опустила её на свой живот. Совешу замер, его дыхание перехватило. Под слоем грубой ткани он ничего не почувствовал — срок был еще слишком мал, — но выражение лица Рашты сказало ему больше любых слов. Это была смесь торжества, святости и отчаянного призыва о помощи.

– Что это значит? – его голос сорвался на шепот.

– Это значит, что внутри меня растет наследник Юань, – Рашта подняла голову, и в её глазах блеснули слезы. – Вы можете изгнать меня, можете ненавидеть за мое прошлое. Но это дитя — ваше. Оно не виновато в том, кем была его мать. Вы позволите Корнелии убить и его? Вы ведь знаете, она не потерпит соперника для своей власти.

Совешу отшатнулся, словно его ударили. Мысль о ребенке перевернула всё. Если Рашта носила его дитя, то вопрос о её изгнании или казни переставал быть политическим — он становился вопросом выживания его династии. У него и Корнелии за годы брака так и не появилось детей, и это было тайной болью императора.

– Ты уверена? – он схватил её за плечи, вглядываясь в её лицо.

– Лекарь подтвердил бы это, если бы Корнелия-хатун не запретила им входить ко мне, – ответила Рашта. – Она знает, Совешу. Она чувствует угрозу. Именно поэтому она так спешит избавиться от меня.

Совешу заскрежетал зубами. Гнев на ложь Рашты мгновенно сменился яростью по отношению к жене. Он представил себе, как Корнелия, зная о беременности соперницы, хладнокровно планировала её устранение.

– Она не тронет тебя, – его голос стал стальным. – Ни она, ни её брат, ни весь Совет.

– Но как вы остановите их? – спросила Рашта, прижимаясь к его груди. – Они сильнее вас сейчас. Муён контролирует гвардию.

– Я — император, – Совешу обнял её, и в этом жесте было больше решимости, чем нежности. – И если мне придется сжечь этот дворец, чтобы построить колыбель для моего сына, я это сделаю.

Он вышел из темницы, не оглядываясь. В его голове уже зрел план. Он понимал, что открытое противостояние с Корнелией сейчас приведет к гражданской войне, которую он может проиграть. Значит, нужно было действовать её же методами — хитростью и внезапностью.

Вечером того же дня Совешу пригласил Корнелию на ужин в малый обеденный зал. Императрица пришла в великолепном алом платье, расшитом золотыми нитями. Она выглядела как победительница, милостиво принимающая поверженного врага.

– Ты выглядишь лучше, Совешу, – заметила она, пригубив вино. – Болезнь пошла тебе на пользу — ты стал спокойнее. Надеюсь, ты принял верное решение относительно Рашты? Указ об изгнании готов, нужно только твое слово.

– Я принял решение, Корнелия, – Совешу смотрел на неё через пламя свечи. – Но оно тебе не понравится. Рашта остается во дворце. Более того, она переезжает обратно в Восточное крыло, под мою личную охрану.

Корнелия медленно поставила кубок на стол. Её лицо не изменилось, но в воздухе словно похолодало на несколько градусов.

– Ты сошел с ума? После всего, что вскрылось? Ты хочешь выставить себя посмешищем перед всей знатью?

– Знать замолчит, когда узнает причину, – Совешу наклонился вперед. – Рашта беременна.

Тишина, воцарившаяся в зале, была такой плотной, что казалось, её можно коснуться рукой. Корнелия не вздрогнула, не закричала. Она лишь медленно сузила глаза, и в этом жесте было столько сконцентрированной ненависти, что Совешу невольно напрягся.

– Беременна? – повторила она с ледяной усмешкой. – И ты, конечно же, веришь ей? Этой девке, которая лгала тебе о каждом своем шаге? Она подсунет тебе чужого бастарда, как подсовывала свои ласки, и ты примешь его с распростертыми объятиями?

– Это мое дитя, Корнелия. Я чувствую это.

– Ты чувствуешь то, что она хочет, чтобы ты чувствовал, – Корнелия резко встала, её платье зашуршало, как чешуя змеи. – Ты совершаешь величайшую ошибку в своей жизни. Империя не примет наследника от рабыни. Мои люди не примут его.

– Твои люди будут делать то, что я прикажу, или их головы украсят зубцы городских стен, – Совешу тоже поднялся. – Я долго терпел твое высокомерие, Корнелия. Я благодарен тебе за трон, но я не собираюсь быть твоей марионеткой. Рашта родит этого ребенка, и он будет признан законным.

– Только через мой труп, – прошипела императрица.

– Не искушай меня, – ответил он.

Корнелия вышла из зала, не прощаясь. Её сердце колотилось от ярости. Она знала, что беременность Рашты — это конец её легитимности. Если родится мальчик, Совешу найдет способ аннулировать их брак, сославшись на её бесплодие, и возведет рабыню на трон.

– Муён, – позвала она брата, который ждал её в тенях коридора.

– Я слышал, – коротко ответил тот. – Что прикажешь?

– Совешу окружил её своими верными людьми, которых осталось немного, но они фанатичны. Нам нельзя действовать грубо. Нам нужно, чтобы этот ребенок никогда не увидел свет, но так, чтобы никто не смог обвинить нас.

– Есть один способ, – Муён коснулся рукояти своего меча. – Старый алхимик из южных кварталов... у него есть порошок, который вызывает преждевременные роды, похожие на естественный несчастный случай. Достаточно одной щепотки в её еду.

– Действуй, – Корнелия посмотрела в окно на Восточное крыло, где в окнах Рашты уже горел свет. – И Муён... на этот раз не должно быть никаких осколков чашек. Она должна потерять всё.

Тем временем Рашта, вернувшись в свои роскошные покои, не чувствовала себя в безопасности. Она знала, что признание о беременности — это объявление войны. Она сидела у камина, поглаживая свой живот, и в её голове роились мысли, далекие от доброты и ранимости.

Она понимала, что Совешу любит не её, а наследника. Она понимала, что Корнелия не остановится ни перед чем. Чтобы выжить, ей нужно было стать еще более жестокой, чем сама «Кровавая Хатун».

– Ты хочешь играть в яды и заговоры, императрица? – прошептала Рашта, глядя на огонь. – Но ты забыла, что я выжила там, где ты никогда не была. Я знаю вкус грязи и предательства. И если мне придется отравить весь этот дворец, чтобы мой ребенок выжил — я это сделаю.

В ту ночь во дворце Юань зародился новый заговор. Совешу верил, что спасает свою любовь. Корнелия верила, что спасает империю. А Рашта начала свою собственную игру, где призом была корона, омытая кровью обоих правителей.

Снег на улице сменился ледяным дождем, смывающим остатки чистоты с мраморных ступеней. В колыбели бури, среди интриг и ненависти, зрела новая жизнь, которой суждено было либо спасти Юань, либо окончательно похоронить её под обломками амбиций трех израненных душ. И никто из них еще не знал, что самая большая опасность грозит им не друг от друга, а от того прошлого, которое Рашта так отчаянно пыталась скрыть, и которое уже стояло на пороге дворца в лице таинственного гостя, знавшего правду о происхождении самой Корнелии-хатун.