← Назад к обзору

Мы вместе.

Шепот пепла и золота

Солнечный луч, пробившийся сквозь высокие витражные окна султанских покоев, казался Мустафе острым лезвием. Он медленно приоткрыл глаза, и мир вокруг него поплыл, окрашиваясь в мутные золотисто-коричневые тона. Первым, что он почувствовал, была не боль, а давящая, свинцовая пустота в желудке и странный привкус железа во рту.

Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось, словно принадлежало не ему, а было отлито из холодного воска. Краем глаза Мустафа заметил фигуру, сидящую в кресле неподалеку. Селим. Султан не спал. Его роскошный кафтан был помят, а на лице, обычно скрытом маской властного равнодушия, читалась глубокая, почти детская растерянность.

– Селим… – голос Мустафы прозвучал как шорох сухой листвы.

Султан мгновенно оказался рядом. Он опустился на край ложа, осторожно, словно боясь, что брат рассыплется от прикосновения.

– Слава Аллаху, ты очнулся, – Селим поднес к губам Мустафы кубок с водой, придерживая его за затылок. – Пей. Совсем немного. Лекари говорят, тебе нужно восстановить силы.

Мустафа сделал крошечный глоток. Вода показалась ему обжигающе холодной, и он тут же отстранился, чувствуя, как внутри снова начинает ворочаться холодный ком.

– Сколько я… пробыл в забытьи? – спросил он, с трудом фокусируя взгляд на лице брата.

– Почти сутки, Мустафа. Солнце уже успело совершить свой круг, пока ты боролся с тенями, – Селим поставил кубок на низкий столик и сжал руки в замок. – Я не на шутку испугался. Лекарь сказал, что твой организм истощен до предела. Ты ничего не ел в дороге?

Мустафа горько усмехнулся, и эта улыбка на его бледном, лишенном бороды лице выглядела почти трагично. Его аристократические черты, унаследованные от Махидевран, сейчас казались высеченными из мрамора.

– Еда для меня – это не подкрепление, Селим, а испытание. Каждый кусок хлеба может обернуться часами агонии. Матушка… она всегда говорила, что это плата за тонкость чувств. Но я думаю, это просто проклятие плоти.

– Я запрещаю тебе так говорить, – Селим нахмурился, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который когда-то горел в глазах их отца, султана Сулеймана. – Ты – Шехзаде Мустафа. Ты – опора этой династии, даже если ты не носишь корону. Я приказал приготовить для тебя особые отвары и легкие блюда, которые не причинят тебе вреда. Ты останешься здесь, в Топкапы. Я не отпущу тебя в Манису в таком состоянии.

– Селим, ты же понимаешь, что это невозможно, – Мустафа попытался приподняться на локтях, но слабость тут же уложила его обратно на подушки. – Твой двор… твои паши… они уже шепчутся. Султан держит старшего брата в своих покоях. Кто-то решит, что я под арестом. Кто-то – что я готовлю заговор, пользуясь твоей добротой. Твое милосердие примут за слабость, а мою болезнь – за хитрость.

Селим резко встал и подошел к окну, за которым расстилался Босфор. Синие воды искрились на солнце, но в сердце султана было темно.

– Пусть шепчутся, – бросил он через плечо. – Я – Султан Селим Хан, и моя воля – закон. Если я захочу, чтобы мой брат жил во дворце, никто не посмеет пикнуть. Я устал от смертей, Мустафа. Мехмед, Абдулла, Джихангир… Баязид… – Селим запнулся на последнем имени, и в комнате повисла тяжелая тишина. – Мы остались одни. Ты и я. Я не позволю болезни забрать тебя у меня.

Мустафа смотрел в потолок, украшенный изысканной росписью. Он помнил Селима другим – рыжеволосым мальчишкой, который вечно прятался за спинами слуг и боялся гнева отца. Теперь перед ним был мужчина, на чьих плечах лежал груз целого мира. Но в этом мужчине всё еще жил тот напуганный ребенок, который искал защиты у старшего брата.

– Ты стал хорошим правителем, Селим, – тихо произнес Мустафа. – Отец гордился бы тобой. Ты сохраняешь мир там, где другие развязали бы войну.

Селим обернулся, его губы дрогнули.

– Отец никогда не гордился мной так, как тобой. Ты был его идеалом. Золотым наследником. А я… я был лишь тем, кто остался. И именно поэтому ты должен жить. Чтобы напоминать мне, каким должен быть истинный Осман.

В этот момент в двери осторожно постучали. Вошел главный лекарь, старик с глубокими морщинами и добрыми глазами, за которыми скрывалась мудрость десятилетий. За ним слуги несли поднос с дымящейся чашей.

– Повелитель, Шехзаде, – лекарь поклонился. – Время для укрепляющего бальзама. Это рецепт из далекого Индостана, он успокаивает огонь в желудке и дарит сон без боли.

Селим подошел к лекарю и сам взял чашу.

– Я сам дам ему лекарство, – распорядился он.

Когда лекарь и слуги удалились, Селим снова присел к Мустафе. Запах трав – горьковатый, с нотками меда и корицы – заполнил пространство. Мустафа послушно принял снадобье, хотя каждый глоток давался ему с трудом.

– Ты должен поспать еще, – мягко сказал Селим. – Завтра приедет твоя матушка. Я послал за ней гонцов. Она будет здесь, чтобы заботиться о тебе.

Глаза Мустафы расширились.

– Махидевран-султан приедет сюда? В Топкапы? Селим, это… это вызовет бурю. Хюррем-султан…

– Моей матери больше нет, Мустафа, – перебил его Селим, и в его голосе промелькнула тень старой боли. – Стены этого дворца больше не враждебны к твоей матери. Я хочу, чтобы ты чувствовал себя дома. Не в ссылке, не в гостях, а дома.

Мустафа почувствовал, как к горлу подступил комок, не имеющий отношения к болезни. Он всегда считал Селима соперником, пусть и невольным, но сейчас он видел перед собой только брата.

– Благодарю тебя, – прошептал Мустафа, чувствуя, как веки тяжелеют под действием лекарства. – Но обещай мне одну вещь.

– Всё, что угодно.

– Если… если мне станет хуже… не держи меня силой. Не мучай лекарями. Позволь мне уйти с достоинством, как подобает сыну Сулеймана.

Селим сжал челюсти так, что на щеках выступили желваки. Он долго молчал, глядя на то, как Мустафа снова погружается в сон.

– Я обещаю тебе только одно, брат, – прошептал Селим, когда Мустафа уже не мог его слышать. – Я переверну небо и землю, но ты будешь встречать рассветы в этом саду еще много лет.

Султан вышел из покоев, плотно закрыв за собой тяжелые двери. В коридоре его ждал Газанфер-ага.

– Повелитель, – склонился верный слуга. – Паши в Диване беспокоятся. Прошло много времени.

– Пусть беспокоятся, – отрезал Селим. – Отправь людей в Эдирне. Там живет один грек, говорят, он лечит даже тех, от кого отказались все врачи. Привезите его. Живым или мертвым.

– Будет исполнено, Повелитель. И еще… Валиде Махидевран-султан уже в пути. Она прибудет через два дня.

Селим кивнул. Он знал, что появление Махидевран в Топкапы будет подобно взрыву. Старые обиды, тени прошлого, интриги – всё это вновь оживет. Но глядя на свои руки, которыми он только что поддерживал умирающего брата, Селим понимал: он больше не боится теней. Он – Султан, и если цена жизни его брата – покой в империи, он готов заплатить эту цену.

Вечером того же дня Селим сидел в своем кабинете, но мысли его были далеко от государственных дел. Он вспоминал их детство. Мустафа всегда был выше, сильнее, быстрее. Он был солнцем, вокруг которого вращались все остальные. Селим же всегда оставался в тени, довольствуясь крохами внимания. Но сейчас, когда солнце Мустафы начало угасать, Селим почувствовал странную, болезненную потребность стать для брата тем самым светом, который не даст ему окончательно раствориться во тьме.

Он взял перо и начал писать. Это не был указ или письмо к иностранному монарху. Это были стихи. Тайная страсть Селима, о которой знали немногие.

"О, брат мой, чья душа прозрачней хрусталя, Ты – роза, что увяла посреди зимы. Но я – твой сад, твоя родная земля, Я вырву тебя из объятий тьмы..."

Селим отложил перо. Слова казались ему слабыми и никчемными перед лицом той бледности, что он видел на лице брата.

В это время в покоях Мустафы снова начался приступ.

Шехзаде проснулся от резкого толчка боли, словно внутри него провернули раскаленный прут. Он хотел позвать на помощь, но горло перехватило спазмом. Он сполз с кровати, путаясь в шелковых простынях, и упал на колени на холодный мраморный пол.

– Помогите… – выдохнул он, содрогаясь от рвотных позывов.

Но в комнате было пусто. Селим ушел по делам, а слуги, по приказу султана, стояли за дверью, чтобы не беспокоить сон больного.

Мустафа прижал руки к животу, сгибаясь почти пополам. Боль была такой интенсивной, что мир вокруг начал рассыпаться на искры. Он чувствовал, как холодный пот стекает по спине, как сердце колотится в груди, словно пойманная птица.

– Матушка… – простонал он, утыкаясь лбом в холодный камень.

В этот момент дверь распахнулась. Селим, словно почувствовав беду, вернулся. Увидев брата на полу, он вскрикнул и бросился к нему.

– Мустафа! О Аллах! Лекаря! Сюда! Быстро!

Султан подхватил брата на руки. Мустафа был пугающе легким. Селим уложил его на диван, пытаясь расстегнуть ворот его нижней рубашки.

– Дыши, Мустафа, дыши со мной, – Селим взял его за лицо, заставляя смотреть себе в глаза. – Смотри на меня. Ты не уйдешь. Слышишь? Я не отпускаю тебя!

Мустафа судорожно вцепился в рукав султанского кафтана. Его пальцы, тонкие и длинные, побелели от напряжения.

– Больно… Селим… так больно… – из глаз Шехзаде брызнули слезы.

– Знаю, знаю, мой дорогой, – голос Селима сорвался. Он прижал голову брата к своей груди, укачивая его, как маленького ребенка. – Потерпи еще немного. Сейчас придут врачи. Я рядом. Я здесь.

Приступ длился долго. Часы сливались в бесконечную череду боли и коротких передышек. Селим не отходил ни на шаг. Он сам вытирал пот со лба брата, сам держал таз, когда Мустафу выворачивало желчью, сам шептал молитвы, которые когда-то учил под присмотром строгих учителей.

Когда к рассвету Мустафа наконец затих, погрузившись в тяжелый, болезненный сон, Селим выглядел так, будто сам перенес эту болезнь. Его глаза покраснели, руки дрожали.

Он вышел на балкон, подставив лицо прохладному утреннему ветру. Внизу, в саду, уже начали петь птицы. Мир продолжал жить, не обращая внимания на трагедию, разыгрывающуюся в сердце дворца.

– Повелитель, – к нему подошел Ташлыджалы Яхья, верный поэт и друг Мустафы, который прибыл в столицу вслед за своим господином. – Как он?

Селим обернулся. В его взгляде не было султанского величия, только бесконечная усталость.

– Он борется, Яхья. Но его тело… оно словно предало его.

– Шехзаде всегда был слишком чист для этого мира, – тихо сказал поэт. – Его душа стремится ввысь, а тело тянет его к земле. Но пока вы рядом, Повелитель, у него есть шанс. Вы – его якорь.

Селим горько усмехнулся.

– Якорь? Я всегда думал, что я – его тень. А теперь оказывается, что тень должна поддерживать свет.

– Иногда тень – это единственное место, где можно укрыться от палящего солнца, – ответил Яхья. – Шехзаде нужен покой. И ваша любовь. Это сильнее всех лекарств Индостана.

Селим кивнул, глядя на просыпающийся Стамбул. Он знал, что впереди его ждут тяжелые дни. Приезд Махидевран, недовольство визирей, бесконечная борьба за жизнь брата. Но в этот момент, в лучах восходящего солнца, он почувствовал странную уверенность.

Он не просто Султан. Он – брат. И это звание сейчас было для него важнее всех титулов мира.

– Газанфер! – крикнул он, возвращаясь в покои. – Приготовьте всё для встречи Махидевран-султан. И пусть лучшие повара Стамбула составят меню, которое будет легким, как воздух, и питательным, как сама жизнь. Мы вернем Шехзаде Мустафу к жизни. Чего бы мне это ни стоило.

Мустафа во сне вздрогнул и чуть заметно улыбнулся. Возможно, ему снились сады Манисы, где не было ни боли, ни борьбы за трон, а только теплое солнце и голос матери, напевающей старую песню. А рядом с ним, на страже его сна, сидел Султан, готовый объявить войну самой смерти ради одного вздоха своего брата.