Мы вместе.
Лазурит и горечь полыни
Стамбул окутал густой, как молоко, туман, пришедший с Мраморного моря. В такие дни Топкапы казался призрачным замком, затерянным между мирами. В коридорах дворца пахло сыростью и дорогими благовониями, но в покоях султана Селима воздух был пропитан запахом сушеных трав и тревоги.
Селим стоял в своем кабинете, сжимая в руках тяжелый золотой перстень. Перед ним, склонившись в низком поклоне, стоял человек, чья одежда и облик резко выделялись на фоне османской роскоши. Это был грек по имени Димитриос — человек с лицом, иссеченным морщинами, как старая карта, и глазами, в которых светился холодный, проницательный ум. Его привезли из Эдирне под конвоем, но он не выглядел напуганным.
– Ты знаешь, зачем ты здесь, лекарь? – голос Селима был тихим, но в нем вибрировала скрытая угроза.
– Повелитель, птицы поют о многом, но молчание стен вашего дворца красноречивее любых слухов, – грек заговорил на чистом османском, лишь слегка растягивая гласные. – Вы ищете спасения для того, чье тело стало темницей для его духа.
Селим подошел ближе, вглядываясь в лицо старика.
– Мне не нужны загадки. В тех покоях лежит мой брат. Шехзаде Мустафа. Его желудок отвергает пищу, а боли лишают его рассудка. Мои лекари бессильны. Они говорят о «черной желчи» и «наследстве крови». Если ты поможешь ему, я осыплю тебя золотом. Если ты окажешься шарлатаном — твоя голова украсит ворота дворца еще до заката.
Димитриос слегка улыбнулся, ничуть не смутившись.
– Золото не лечит, Повелитель. И страх не лечит. Мне нужно видеть больного. Болезни желудка часто бывают лишь отражением того, что человек не может «переварить» в своей жизни. Но у Шехзаде, как я слышал, это старый недуг.
– Пойдем, – Селим резко развернулся, взмахнув полами кафтана. – И помни: каждое твое слово, каждое движение должно быть направлено на его благо.
Они прошли через анфиладу залов, мимо застывших, как изваяния, янычар. Когда двери в покои Мустафы распахнулись, Селим невольно замедлил шаг.
В комнате было тихо. Окна были занавешены тяжелой парчой, и лишь несколько свечей боролись с полумраком. Мустафа не спал. Он полулежал на горе подушек, его высокая фигура казалась почти бесплотной под тонким шелковым одеялом. Он не носил бороды, и в неверном свете пламени его лицо, с тонкими аристократическими чертами, казалось высеченным из слоновой кости. Он был удивительно красив той болезненной, хрупкой красотой, которая пугает живых, напоминая о близости иного мира.
Мустафа повернул голову на звук шагов. Его глаза, огромные и темные на бледном лице, слабо блеснули.
– Селим… – он попытался приподняться, но брат быстрым жестом остановил его.
– Лежи, Мустафа. Не трать силы. Я привел к тебе человека, о котором идет слава от Эдирне до самых Афин.
Грек подошел к ложу. Он не стал кланяться во второй раз, а просто сел на край табурета, который услужливо пододвинул Газанфер-ага. Димитриос долго смотрел на Мустафу, не касаясь его. Шехзаде отвечал ему спокойным, отрешенным взглядом. В этот момент он не чувствовал острой боли — лишь привычную тягучую тяжесть и ледяной холод в пальцах.
– Вы похожи на свою мать, Шехзаде, – негромко произнес Димитриос. – Но в ваших жилах течет огонь Османов, который пытается сжечь сосуд, слишком тонкий для такого пламени.
– Огонь давно превратился в пепел, лекарь, – голос Мустафы был едва слышен. – Осталась только горечь.
Лекарь осторожно взял руку Мустафы, нащупывая пульс. Селим замер у изножья кровати, ловя каждое движение грека. Его сердце ныло от вида брата — Мустафа был так худ, что казалось, будто кожа натянута на сами кости.
– Пульс быстрый, как у испуганной птицы, – пробормотал Димитриос. – Скажите мне, Шехзаде, когда наступает облегчение? После тепла или после холода?
– После тишины, – ответил Мустафа, прикрыв глаза. – Когда мир перестает вращаться, и я забываю, кто я.
Димитриос обернулся к Султану.
– Повелитель, я вижу корень беды. Это не просто слабость желудка. Это спазм жизни. Его внутренности скручены узлом, который завязали годы тревог и печали. Лекарства здесь помогут лишь наполовину.
– Что ты предлагаешь? – Селим сделал шаг вперед, его рыжеватая борода гневно встопорщилась. – Говори прямо!
– Нужно расслабить то, что сжато. Я приготовлю настойку на основе маковых зерен, корня валерианы и особого горного меда. Но главное — ему нужно тепло. Постоянное, живое тепло. И диета, состоящая из тертых плодов и козьего молока, разбавленного розовой водой. Никакого мяса, никаких специй, никакого вина.
– Он и так почти ничего не ест! – воскликнул Селим.
– Он ест свою боль, Повелитель. И она его отравляет.
Мустафа открыл глаза и слабо улыбнулся брату.
– Селим, не мучай человека. Он говорит правду. Моя болезнь — это я сам.
– Замолчи, Мустафа, – Селим подошел и сел рядом с братом, накрыв его ладонь своей. – Ты будешь делать всё, что он скажет. Ты будешь пить этот мед, ты будешь есть эти плоды. Я сам буду следить за каждым твоим глотком.
Димитриос тем временем открыл свой кожаный саквояж, извлекая оттуда маленькие пузырьки из темного стекла.
– Сейчас я дам Шехзаде первое средство. Оно снимет напряжение, которое сковывает его грудь и живот. Но завтра, когда прибудет Валиде Махидевран, вам нужно будет подготовить его. Ее приезд может стать как исцелением, так и новым ударом.
При упоминании матери лицо Мустафы чуть порозовело — едва заметный отблеск жизни на мраморе.
– Матушка… – прошептал он. – Она не должна видеть меня таким. Она не вынесет.
– Именно поэтому ты должен окрепнуть, – отрезал Селим. – Газанфер! Принеси чистой воды.
Пока лекарь смешивал капли в серебряной чаше, Селим не выпускал руки брата. Он чувствовал, как Мустафу время от времени пробивает мелкая дрожь. Это не был приступ, это была запредельная усталость тела, которое слишком долго боролось за право просто дышать.
– Пейте, Шехзаде, – Димитриос поднес чашу к губам Мустафы. – Это пахнет полынью, но вкус будет сладким.
Мустафа сделал несколько глотков. Он поморщился, но послушно допил всё до конца. Почти сразу его черты начали смягчаться. Напряжение, которое заставляло его плечи казаться каменными, начало уходить.
– Теперь ему нужен покой, – сказал грек, поднимаясь. – И никакого света. Пусть спит. Сон — это единственное время, когда его тело не воюет с его душой.
Селим кивнул Газанферу, чтобы тот проводил лекаря в отведенные ему комнаты. Когда они остались одни, Султан долго сидел в тишине, слушая мерное, чуть хриплое дыхание брата.
– Ты всегда был лучше меня, Мустафа, – тихо произнес Селим, глядя на спящего. – Ты был тем, на кого смотрели с надеждой. А я был тем, на кого смотрели с опаской. Но сейчас… сейчас я — твоя единственная защита. И я клянусь тебе, я выстрою стену из золота и стали между тобой и смертью.
Он осторожно поправил одеяло. Мустафа во сне выглядел совсем молодым, почти подростком. Без бороды, с этими тонкими чертами лица, он казался пришельцем из другого времени — времени, когда они еще не знали, что такое престолонаследие и яд власти.
Селим вышел на террасу. Туман над Босфором начал рассеиваться, открывая вид на корабли, качающиеся на волнах. Султан чувствовал, как на его плечи давит тяжесть империи, но сейчас эта тяжесть казалась ничем по сравнению с хрупкостью жизни брата.
– Повелитель, – тихо позвал Ташлыджалы, появившийся в дверях. – Прибыли вести от границ. Паши требуют вашего внимания.
– Пусть ждут, – не оборачиваясь, ответил Селим. – Мой главный враг сейчас не на границах. Он здесь, в этой комнате. И я не покину поле боя, пока не одержу победу.
– Вы очень изменились, Повелитель, – заметил поэт, подходя ближе. – Раньше вы искали утешения в вине и покое. Теперь вы ищете его в преданности.
Селим обернулся, и в его глазах Яхья увидел не прежнюю меланхолию, а стальную решимость.
– Вино дает забвение, Яхья. Но Мустафа… он дает мне смысл. Если я не смогу спасти брата, как я смогу спасти империю?
Прошло несколько часов. Мустафа спал глубоким, безмятежным сном, какого у него не было уже много месяцев. Лекарство грека действовало. В какой-то момент он приоткрыл глаза и увидел Селима, который сидел за столом неподалеку, разбирая бумаги при свете единственной лампы.
– Селим… – позвал он.
Султан тут же оказался рядом.
– Я здесь. Тебе больно? Нужно позвать лекаря?
– Нет… – Мустафа слабо улыбнулся. – Впервые за долгое время… мне просто тепло. Спасибо тебе.
– Не благодари, – Селим коснулся его лба. – Просто живи. Это всё, что мне нужно.
Мустафа снова закрыл глаза, погружаясь в сон. А Селим продолжал сидеть рядом, охраняя этот хрупкий мир. Он знал, что завтра приедет Махидевран, что начнутся новые интриги, что Диван будет требовать решений. Но сейчас, в этой тишине, существовали только двое братьев, связанных не только кровью Османов, но и чем-то гораздо более глубоким — общим горем и внезапно обретенной надеждой.
Стамбул спал, укрытый туманом. Но в сердце Топкапы горел огонь, который Селим был намерен поддерживать вопреки всему миру. Лазурит небес медленно сменялся предрассветным золотом, и в этом свете бледное лицо Мустафы уже не казалось таким пугающим. Это было начало долгого пути, но Селим был готов пройти его до конца.