← Назад к обзору

на грани

Ледяное пламя одержимости

Прошло несколько недель с той ночи, когда воздух в кабинете великого визиря был наэлектризован до предела. Стамбул затянуло душным туманом, а во дворце Топкапы воцарилась странная, пугающая тишина. Хюррем изменилась. Она больше не искала встреч с Ибрагимом в полумраке коридоров, не бросала на него те двусмысленные, обжигающие взгляды, которые заставляли его кровь закипать. Она стала безупречной фавориткой Султана: кроткой, когда нужно, веселой, когда того требовал повелитель, и абсолютно равнодушной к существованию Паши.

Для Ибрагима это равнодушие стало пыткой, куда более страшной, чем открытая вражда. Он привык к их ментальному поединку, к этой опасной игре на грани жизни и смерти. Теперь же, когда она проходила мимо него в саду, даже не повернув головы, он чувствовал, как внутри него разрастается черная дыра. Его одержимость, которую он раньше пытался подавить, теперь вырвалась на свободу, пожирая остатки здравого смысла. Он не мог спать, не мог сосредоточиться на государственных делах. Перед его глазами стоял её образ — рыжие волосы, рассыпанные по плечам, и вызывающая улыбка, которая теперь предназначалась не ему.

Ночь была безлунной, когда Ибрагим, отбросив всякую осторожность, покинул свои покои. Он не пошел через главные двери, где стояла стража. Его путь лежал через террасы, по узким карнизам, которые он знал как свои пять пальцев. Безумие вело его. Он карабкался вверх, цепляясь пальцами за холодный камень, пока не достиг балкона её покоев.

Хюррем сидела у окна, глядя на темную гладь Босфора. На ней была лишь тонкая ночная сорочка из белого шелка, а волосы тяжелым каскадом спадали на спину. Она не вздрогнула, когда тяжелый сапог Ибрагима коснулся мраморного пола балкона. Она даже не обернулась, когда он, тяжело дыша, шагнул в комнату, заполнив собой пространство, пахнущее благовониями и чистотой её кожи.

– Вы рискуете жизнью, Паша, – произнесла она тихо, не оборачиваясь. Голос её был лишен прежней страсти, он звучал сухо, как шелест осенней листвы. – Охрана Сулеймана не станет спрашивать о ваших мотивах, если найдет вас здесь в такой час.

– Пусть находят, – Ибрагим сделал шаг вперед, его голос дрожал от сдерживаемой ярости и желания. – Пусть казнят меня прямо здесь, на этих коврах. Это будет милосерднее, чем то, что вы делаете со мной последние недели.

Хюррем медленно встала и повернулась к нему. В полумраке её лицо казалось бледной маской. В её глазах больше не было того изумрудного огня, который он так жаждал увидеть. Только холодная, бесконечная усталость.

– Я ничего не делаю, Ибрагим, – она сложила руки на груди. – В этом-то и суть. Я просто живу. Я устала биться в закрытые двери. Я устала доказывать человеку, который боится собственной тени, что мы созданы из одного теста. Вы выбрали свою верность, свой страх и свои стены. Я приняла ваш выбор. Почему же вы не довольны?

– Ты лжешь! – он почти выкрикнул это, сокращая расстояние между ними. – Ты не можешь просто так «принять». Ты — стихия, Хюррем. Ты не умеешь отступать. Почему ты игнорируешь меня? Почему смотришь сквозь меня, словно я — пустое место, словно той ночи никогда не было?

– Потому что той ночи действительно не было, – она сделала шаг назад, когда он попытался коснуться её руки. – Это был морок. Мираж в пустыне. Вы сами назвали меня своим наваждением и своей погибелью. Я решила избавить вас от этого груза. Разве не этого вы хотели, великий визирь? Спокойствия? Власти без помех?

Ибрагим схватил её за плечи, встряхивая так сильно, что её зубы лязгнули. Его глаза лихорадочно блестели.

– Мне не нужно спокойствие! – прорычал он, прижимая её к стене. – Мне нужна ты. Я ненавижу то, как ты улыбаешься Сулейману. Я ненавижу то, как ты молчишь, когда я вхожу в зал. Ты думала, что сможешь просто уйти? Отцепиться от меня, как надоевшее украшение?

Хюррем подняла голову, и на её губах промелькнула тень прежней, дерзкой улыбки, но в ней была горечь.

– Вы забавны в своем гневе, Паша. Когда я предлагала вам всё — вы дрожали от страха за свою шкуру. Теперь, когда я забрала свое предложение назад, вы врываетесь ко мне, как разбойник. Чего вы хотите? Чтобы я снова начала умолять вас признать очевидное?

– Я хочу, чтобы ты смотрела на меня так, как раньше, – прошептал он, прижимаясь своим лбом к её лбу. Его дыхание обжигало её кожу. – Я хочу чувствовать, что я жив, даже если эта жизнь стоит мне головы. Ты не имеешь права отворачиваться. Ты прокляла меня этой любовью, Хюррем. Ты заставила меня увидеть в зеркале Тео, а теперь хочешь, чтобы я снова стал рабом в кафтане визиря?

– Вы и есть раб, Ибрагим, – она не пыталась вырваться, но её тело оставалось напряженным, как натянутая струна. – Раб своего долга, раб своего повелителя. А я... я больше не хочу быть частью вашей внутренней борьбы. Я хочу быть женщиной, которую любят открыто, или не быть вовсе.

– Я люблю тебя, – эти слова сорвались с его губ прежде, чем он успел их осознать. Они прозвучали как признание в самом тяжком преступлении. – Слышишь? Я люблю тебя так, что готов сжечь этот дворец дотла, лишь бы ты не принадлежала никому другому. Я одержим тобой. Каждая минута твоего игнорирования — это нож, который ты медленно проворачиваешь в моем сердце.

Хюррем замерла. Она почувствовала, как его руки, сжимавшие её плечи, начали дрожать. Это был момент высшей уязвимости Ибрагима-паши, человека, который никогда не склонял головы.

– Вы поздно это поняли, – прошептала она, и в её голосе наконец послышались слезы. – Слишком поздно. Сулейман уже заговорил о свадьбе. Он хочет сделать меня своей законной женой. Что вы противопоставите этому? Свои ночные визиты через балкон?

Ибрагим отстранился, его лицо исказилось от боли и решимости.

– Если он сделает это, я потеряю тебя навсегда. Но я не допущу этого. Слышишь меня? Я поставлю на кон всё. Я уничтожу любого, кто встанет между нами, даже если это будет сам Султан.

– Вы безумны, – Хюррем коснулась его щеки, и на этот раз он не отпрянул. – Вы погубите нас обоих.

– Мы уже погибли в ту ночь, когда встретились взглядами в гареме, – он перехватил её ладонь и неистово поцеловал запястье, там, где бился её пульс. – Ты не сможешь больше меня игнорировать. Я не позволю тебе забыть, кто ты на самом деле. Ты — моя Александра. Моя единственная истина.

– Тогда докажите это, – она потянула его на себя, заставляя замолчать. – Не словами, не угрозами. Докажите, что вы готовы пойти до конца.

Их поцелуй был похож на столкновение двух грозовых фронтов. В нем не было нежности, только накопленная за недели жажда, ярость и отчаяние. Ибрагим целовал её так, словно пытался выпить её душу, забрать её себе, чтобы она никогда больше не могла смотреть на мир чужими глазами. Он чувствовал вкус её слез — соленый и терпкий.

– Почему ты молчала? – спросил он, отрываясь от её губ лишь на мгновение. – Почему заставила меня пройти через этот ад?

– Потому что мне нужно было знать, – Хюррем запустила пальцы в его волосы, притягивая его лицо обратно к себе. – Мне нужно было знать, что вы придете за мной не как визирь к фаворитке, а как мужчина к женщине. Мне не нужен был соратник в борьбе за власть, Ибрагим. Мне нужен был тот, кто не сможет без меня дышать.

– Теперь ты знаешь, – выдохнул он, подхватывая её на руки и неся к кровати, зашторенной тяжелыми балдахинами. – Теперь ты знаешь, что я — твой пленник.

В эту ночь стены Топкапы стали свидетелями тайны, которая могла разрушить величайшую империю мира. Ибрагим больше не боялся Хюррем. Он был ею поглощен. И пока за окном занимался призрачный предрассветный свет, два врага, два любовника, два отражения одной и той же мятежной души, скрепляли свой союз, который не имел права на существование, но который был сильнее любых законов и указов.

– Завтра всё будет иначе, – прошептала Хюррем, когда он уже собирался уходить тем же путем, каким пришел.

– Завтра начнется наша война, – ответил Ибрагим, стоя на краю балкона. Его взгляд был твердым, а на губах играла та самая опасная улыбка, которую Хюррем так любила. – И на этот раз мы будем сражаться на одной стороне.

Он исчез в ночной тени, оставив после себя лишь запах кожи и сандала. Хюррем вернулась к окну. Она знала, что поставила на кон свою жизнь, но теперь, глядя на просыпающийся Стамбул, она впервые за долгое время чувствовала, что она не одна. Лев встретил ту, ради которой был готов сжечь лес, и теперь это пламя должно было либо согреть их, либо превратить всё в пепел.