← Назад к обзору

на грани

Корона из пепла и яда

Запах смерти в покоях Повелителя был не таким, как на поле боя. Там пахло железом, грязью и открытым небом. Здесь же, за золотыми расшитыми занавесями, смерть пахла сладким мускусом, увядающими розами и едва уловимым, горьким ароматом аконита, который Ибрагим подмешивал в лекарство Сулеймана в течение последней недели.

Великий визирь стоял у изножья кровати, сложив руки за спиной. Его лицо было неподвижным, словно высеченным из того же мрамора, что и колонны дворца, но внутри него бушевал шторм. Сулейман, человек, который был ему братом, другом и богом, испустил последний вздох всего несколько минут назад. Его рука, еще теплая, безжизненно свисала с края ложа, а на тумбе лежал свиток с печатью — последняя воля Султана, передающая бразды правления империей Ибрагиму до совершеннолетия наследников, а фактически — навсегда, ибо Сулейман верил ему больше, чем самому себе.

Ибрагим медленно подошел и закрыл глаза покойному. Пальцы его не дрожали.

– Ты сам отдал мне этот мир, Сулейман, – прошептал он, и голос его прозвучал чуждо в гробовой тишине. – Ты отдал мне всё, кроме одного. Ты не отдал мне её. Поэтому мне пришлось забрать её самому.

Дверь покоев тихо скрипнула. Ибрагим не обернулся. Он знал этот шаг, этот ритм сердца, который он мог узнать из тысячи. Хюррем вошла в комнату, и воздух вокруг нее словно заискрился от напряжения. Она остановилась в нескольких шагах от кровати, глядя на неподвижное тело своего покровителя.

– Он ушел? – её голос был едва слышным шепотом.

– Он в руках Всевышнего, – ответил Ибрагим, наконец поворачиваясь к ней.

Его взгляд встретился с её глазами. Хюррем была бледна, её рыжие волосы казались огненным ореолом в тусклом свете свечей. В её взгляде не было скорби в привычном понимании — там была смесь ужаса, неверия и какого-то дикого, первобытного восторга. Она перевела взгляд с мертвого Султана на Ибрагима, который стоял теперь выше всех в этой империи.

– Ты сделал это, – она не спрашивала, она констатировала факт. – Ты действительно это сделал.

– Я обещал тебе, что поставлю на кон всё, – Ибрагим подошел к ней вплотную, игнорируя этикет и приличия. Теперь он был законом. – Теперь нет никого между нами. Никаких теней, никаких приказов, никаких других мужчин. Империя у моих ног, а ты — в моих руках.

Хюррем невольно отшатнулась, её рука коснулась горла. Она смотрела на него так, словно видела впервые. Ибрагим, которого она знала — тонкий стратег, меланхоличный скрипач, преданный раб — исчез. Перед ней стоял человек, который только что совершил самое страшное предательство в истории Османов, и на его лице не было ни тени раскаяния. Только холодная, всепоглощающая одержимость.

– Ты убил его... – она запнулась, её голос дрогнул. – Своего брата. Человека, который возвысил тебя из грязи. Ибрагим, ты... ты чудовище.

– Я — то, что ты создала, Александра, – он перехватил её руку, сжимая запястье с той же силой, что и в ту ночь на балконе. – Не притворяйся невинной. Ты сама подтолкнула меня к краю. Ты сказала, что тебе нужен тот, кто не сможет без тебя дышать. Я доказал тебе, что ради одного твоего вздоха я готов задушить весь мир.

Хюррем почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Она всегда восхищалась его силой, его умом, его готовностью идти против течения. Она любила его за ту тьму, которая перекликалась с её собственной. Но сейчас эта тьма стала абсолютной. Если он смог так легко, так расчетливо уничтожить того, кого называл братом, что остановит его, если однажды она встанет у него на пути? Или если он просто пресытится ею?

– Ты боишься меня, – констатировал Ибрагим, и в его глазах блеснула болезненная усмешка. – Я вижу это в твоих зрачках. Ты боишься, что эта же жестокость когда-нибудь обернется против тебя.

– А разве нет? – Хюррем нашла в себе силы выпрямиться, хотя сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. – Сегодня ты отравил Султана ради моей любви. А завтра? Что ты сделаешь завтра, если я не склоню голову так низко, как тебе захочется? Убьешь и меня? Подмешаешь яд в мой шербет, как сделал это ему?

Ибрагим резко притянул её к себе, сминая её плечи. Его лицо было в дюйме от её лица, и она видела в его глазах отражение собственного страха и своего же торжества.

– Тебя я не убью никогда, – прохрипел он. – Ты — моя душа, Хюррем. Но ты должна понять: обратного пути нет. Мы теперь связаны кровью Сулеймана. Мы либо будем править этим миром вместе, либо вместе сгорим в аду, который я только что разверз.

Хюррем смотрела на него, и в её душе боролись два чувства. Одно — дикое, хищное удовольствие от того, что этот великий человек совершил невозможное ради нее. Он разрушил основы мира, чтобы обладать ею. Это была власть, о которой она даже не смела мечтать. Но другое чувство — ледяной, парализующий страх — шептало ей, что она только что заключила сделку с дьяволом. И цена этой сделки может оказаться выше, чем она готова заплатить.

– Ты теперь Султан во всем, кроме имени, – прошептала она, касаясь его кафтана дрожащими пальцами. – Ты понимаешь, что нас ждет? Янычары, визири, семья Сулеймана... они разорвут нас, если узнают.

– Никто не узнает, – Ибрагим коснулся её губ своими, но этот поцелуй не принес успокоения. Он был со вкусом пепла. – Я уже отдал приказы. Тело будет омыто, диагноз врачей — сердечная недостаточность. Свиток уже в руках главы дивана. Завтра я взойду на трон как регент, а по сути — как единственный властелин. А ты... ты переедешь в мои покои. Не как фаворитка, не как рабыня. Как моя королева.

Хюррем закрыла глаза, прислонившись лбом к его груди. Она слышала, как быстро бьется его сердце. Оно билось так же неистово, как и её. Она знала, что должна была бы кричать, звать на помощь, оплакивать Сулеймана, который был к ней добр. Но вместо этого она чувствовала странное, извращенное возбуждение.

– Мы совершили великий грех, Ибрагим, – сказала она, открывая глаза. В них снова загорелся тот самый изумрудный огонь, который так пугал и манил его.

– Грех — это слабость, – отрезал он. – А мы с тобой — самые сильные существа в этой империи. Скажи мне, Александра... ты со мной? Или ты предпочтешь остаться здесь, оплакивать труп, который завтра станет историей?

Хюррем медленно перевела взгляд на тело Сулеймана. Великий Повелитель, Тень Бога на земле, теперь был просто куском плоти. Всё его величие, все его победы не спасли его от капли яда в руках того, кому он доверял. Она поняла, что в этом мире нет ни справедливости, ни верности — есть только воля и страсть.

– Я с тобой, – ответила она, и в её голосе зазвучала сталь. – До самого конца. Каким бы кровавым он ни был.

Ибрагим улыбнулся. Это была улыбка победителя, который знает, что цена его победы — вечное проклятие. Он подхватил её подбородок и заставил посмотреть на себя.

– Тогда иди. Приготовься. Завтра начнется новая эра. Наша эра.

Хюррем кивнула и, не оборачиваясь, направилась к выходу. Но у самой двери она остановилась и посмотрела на свои руки. Ей казалось, что они испачканы чем-то невидимым, чем-то, что невозможно отмыть даже всеми водами Босфора. Она вышла в коридор, где уже начинали собираться слуги, еще не знающие о случившемся.

Ибрагим остался один в покоях. Он подошел к окну и распахнул его. Холодный ночной ветер ворвался в комнату, гася свечи. Он смотрел на Стамбул, который теперь принадлежал ему. Он чувствовал триумф, но где-то в самой глубине души, в том уголке, который когда-то принадлежал Тео из Парги, ныла незаживающая рана.

Он убил своего единственного друга. Он предал всё, во что верил. И всё это ради женщины, которая теперь смотрела на него с ужасом.

– Ты хотела свободы, Александра, – прошептал он в темноту. – Теперь у нас её столько, что мы можем в ней захлебнуться.

Он знал, что их любовь теперь превратится в бесконечную битву. Они будут спать в одной постели, но каждый будет держать нож под подушкой. Они будут любить друг друга с яростью обреченных, зная, что каждый из них способен на всё.

Это не было счастьем. Это была одержимость, возведенная в абсолют. Ибрагим-паша, теперь фактически Султан Ибрагим, сел в кресло Повелителя, не дожидаясь утра. В темноте его фигура казалась грозным изваянием.

Он поставил на кон всё и выиграл. Но глядя на бледнеющее небо, он впервые задумался о том, что самая страшная кара за его преступление — это не плаха и не бунт янычар. Самая страшная кара — это та пустота, которая теперь навсегда поселилась в его сердце, и тот страх, который он прочитал в глазах единственной женщины, которую когда-либо любил.

Дворец начинал просыпаться. Скоро раздастся первый крик плакальщиц. Скоро мир узнает, что Сулейман Кануни мертв. А пока Ибрагим сидел в тишине, сжимая в руке холодный эфес своего меча, и ждал рассвета, который принесет ему корону из пепла и яда.

Хюррем, вернувшись в свои покои, упала на колени перед зеркалом. Она смотрела на свое отражение и не узнавала себя. Она видела женщину, которая только что стала соучастницей величайшего злодеяния. Она видела страх — чистый, незамутненный страх перед мужчиной, который спал в её сердце.

– Что мы наделали... – прошептала она, закрывая лицо руками.

Но даже сквозь ужас она чувствовала, как внутри нее растет темная, властная сила. Она больше не была фавориткой. Она была соратницей тирана. И эта мысль, пугающая и пьянящая, заставляла её сердце биться всё быстрее.

В ту ночь в Топкапы родилась новая легенда. Легенда о любви, которая была сильнее смерти, и о власти, которая была куплена ценой души. И никто не знал, сколько крови еще прольется, прежде чем эта история подойдет к своему финалу. Ибрагим и Хюррем — два отражения одной тьмы — теперь были неразделимы. И мир содрогнулся, предчувствуя их правление.